В доме Бобровых Даниил был при своем плотницком деле. И, сработав кое-какую мебель, сумел так угодить Никите, что тот и думать забыл, как разозлился, когда жена неожиданно послала за этим человеком. Помещик с гордостью показывал изделия Даниила гостям, и искусный плотник получил бы множество заказов, но почему-то Даниил отказывался работать на стороне.
В некотором смысле оба супруга были рады видеть Даниила и Арину среди своих домочадцев. И если Евдокия любила общество родителей, Никиту забавляло их дитя.
Марьюшка на самом деле была прелестной девчушкой. С миловидным веснушчатым личиком и сияющими глазами, ведущая себя так, словно все люди на свете – ее друзья.
– Такая утешная малышка, – восхищался старый Никита. – Быть ей плясуньей.
Даже Прокопий, не всегда скрывавший свое неудовольствие, вызванное присутствием Даниила, обыкновенно поднимал ее на руки и кружил всякий раз, когда бывал дома. У него была жена и двое своих маленьких детей.
– А ты, – бывало, говорил он ей, – будешь моей любимицей.
– Где твоя борода? – каждый раз спрашивала она без всякого страха. – Почему у тебя нет бороды?
– Царь оторвал, – отвечал он со смехом.
Отца Марьюшка почитала. И хоть Даниил был много старше, чем тяти у прочих детей, но дочка, зная, каким уважением пользовался он в Русском, полагала, что он необыкновенный. Когда она была совсем маленькой, она думала, что Бог Отец – это и есть ее тятенька.
Если Никиту веселила Марьюшка, то Евдокия подле Даниила и Арины обрела утешение, в котором так нуждалась. Каждый день она заходила к ним, чтобы сотворить тихую совместную молитву. Часто, когда Даниил работал по дому, она просто стояла рядом, молча наблюдая за ним. Даниил сразу понял, что он ей необходим. А однажды она и сама обронила:
– Жила вот себе и жила, крепко-ладно, а теперь чувствую – ровно земля из-под ног уходит. Хоть ты, друг мой верный, сердечный, меня не оставь.
Когда она могла выскользнуть из дома незамеченной, то надевала крестьянское платье и отправлялась вместе с Даниилом и его семейством на тайные богослужения. И как-то Даниил с улыбкой заметил:
– Все думают, что ты моя жена, Арина – мне дочь, а Марьюшка – наша внучка.
Даниил сумел разузнать уже в первую неделю своего пребывания в столице: раскольники проводят свои богослужения по всей Москве. Они собирались не в церквях, а по домам, укрытно. В каморке какого-нибудь скромного ремесленника люди доставали потемневшие от копоти и времени иконы, вешали их на стены и горячо молились вместе, творя крестное знамение двумя перстами.
Утешая Евдокию, сам Даниил утешения не находил.
Если в течение дня продолжались стрелецкие казни, то ночью Петра видели в домах друзей из Немецкой слободы. При нем открыто находилась любовница Анна, а жена едва ли вообще его видела, хотя и родила ему сына. В конце октября казни временно прекратились. Петр уехал из столицы и спустился вниз по Дону к тому месту, где строился новый флот. Начался семинедельный Рождественский пост, и в столице наступило затишье. Но к Рождеству Петр вернулся. Вместе со своими всешутейными соборянами на двухстах санях проехал он через всю Москву и Немецкую слободу, горланя рождественские песнопения, чего Даниил, погруженный в молитву, к своему счастью, не видел.
В январе и феврале торжественно праздновали Крещение Господне и справляли Масленицу, предшествовавшую Великому посту; и публичные казни возобновись. 3 февраля Петр велел всем проживающим в Москве иностранцам присутствовать на казни трех сотен стрельцов, которые хотели поубивать «немцев».
Тогда же Петр приказал своим приближенным одеваться на западный манер, собственноручно отрезая на пиру длинные полы кафтанов точно так же, как раньше резал бороды.
Чтобы окончательно закрепить введенные им новшества в политической и частной сферах, Петр насильно заставил Софью принять постриг; а постылую жену, несмотря на жалобы и протесты, отослал в монастырь в Суздале. Их сына, о воспитании которого Петр мало заботился, он отправил к своей сестре, приставив к нему учителя-немца.
Весь ужас царского Всепьянейшего синода предстал глазам Даниила только перед самым началом Великого поста на Масленой неделе.
Пьяные соборяне направлялись к роскошному дому Лефорта, процессию, как обычно, возглавлял старый дядька Петра в патриаршем облачении. Рядом с ним шествовал Вакх, бог вина. На Вакхе была епископская митра – и других одежд на нем не было, шут вышагивал голяком. Некоторые участники процессии несли вино и медовуху, другие – блюда с богомерзким горящим и воняющим табаком. Кто-то размахивал кадилом, в котором, как понял Даниил, курился не ладан, а тот же табак. Он слышал от Прокопия, что царь во время своего пребывания в Англии отдал лорду Кармартену монополию на ввоз этой дрянной травы в Россию. И теперь царские друзья-товарищи сыплют табак в церковные кадильницы!
Когда вскоре после этого Даниил услышал о внезапной кончине царского друга Лефорта, он только и мог, что вымолвить:
– Бог долго ждет, да больно бьет.
