По давно заведенному обычаю, раз в неделю гости съезжались в дом графа Турова на Васильевском острове. Граф был человеком выдающимся. Тридцать лет назад он помог великому Шувалову основать Московский университет; писатели середины XVIII века – первый подобный кружок российских интеллектуалов – считали его своим другом, и сам Ломоносов, первый российский философ и ученый, неоднократно имел честь побывать на приеме у графа. Туров много путешествовал – даже посетил великого Вольтера – и привез в Россию интересную коллекцию живописи, скульптур и фарфора, а также прекрасную библиотеку, и все эти сокровища до сих пор находились в его роскошном дворце. Графиня имела ум неглубокий, но, будучи падкой на все блестящее, за время жизни с мужем нахваталась разных идей и теперь держалась за них тем крепче, чем меньше в них понимала. Ее дом был по-прежнему открыт для интеллектуалов, которые, частью по привычке, частью забавляясь ее чудачествами, продолжали к ней ездить.
– Я их опора, – любила повторять она. – Я их скала.
И она действительно нисколько не менялась.
И ни в чем графиня не была так постоянна, как в благоговейном отношении к главному предмету своего культа. Если усопшего мужа она чтила, то своему главному герою возвела настоящий храм. Каждая деталь словно говорила: «В этом доме царит просвещенный культ великого мыслителя».
Вольтер. Его насмешливый образ можно было увидеть повсюду. Один его бюст стоял на пьедестале в огромном мраморном холле, другой – в конце лестничного пролета. Был и портрет в большой галерее наверху, и еще один бюст в углу приемной. Великий философ был здесь иконой. Его имя упоминалось в разговоре беспрерывно. Если кто-то произносил дельное замечание, графиня торжественно изрекала: «Сам Вольтер не сказал бы лучше». А самая теплая похвала из ее уст была следующая: «Вижу, вы читали Вольтера». Чего, как был уверен Бобров, она никогда не делала сама. Удивительным образом любой разговор сводился к этому великому человеку и подкреплялся его авторитетом. «Поверить тетушке, так и погодой в Петербурге управляет ее кумир», – думал Александр.
Из уважения к Вольтеру, Дидро и другим философам французского Просвещения в доме Туровой говорили исключительно по-французски.
Стоило внимательно следить за своими словами. Никогда нельзя было точно знать, что именно эта старуха могла услышать и выведать. Ей нравилось устраивать ловушки. На самом деле – после упоминания благословенного имени Вольтера чаще всего она добавляла: «Поостерегитесь, mon cher. Потому что я и сплю с открытыми глазами». И нельзя было с уверенностью сказать, то ли это полюбившееся старухе бонмо, то ли эти слова следует понимать буквально.
Однако на этот раз, по-прежнему лучезарно улыбаясь, она легонько похлопала его по руке:
– Слишком не удаляйся, mon cher Александр. Сегодня вечером ты мне будешь нужен. – (Ему очень хотелось знать, что у нее на уме.) – Но пока можешь быть свободен. Я вижу, тебя ждут.
Александр обернулся, и на его губах заиграла улыбка.
Дом графини Туровой был очень большим, между двумя крыльями красовался тяжеловесный классический портик. Комнаты первого этажа находились почти вровень с мостовой, и, хотя многие знатные домовладельцы сдавали такие помещения под модные магазины и лавки, графиня этого не делала, предпочитая жить в доме одна со своими слугами.
С единственным исключением. Она позволила овдовевшей француженке, мадам де Ронвиль, занять несколько комнат в восточном крыле. Графиню это вполне устраивало: хотя француженка и не была оплачиваемой компаньонкой, она все же находилась в зависимом положении, поскольку чудесные комнаты сдавались ей за очень низкую плату и подразумевалось, что она должна быть под рукой всякий раз, когда графине потребуется компания.
– Наше соседство ей весьма удобно, – часто с удовольствием говорила графиня.
Удобно это было и для Александра Боброва. Потому что мадам де Ронвиль была его любовницей.
Кто во всем Петербурге мог сравниться с ней? Всякий раз в ее присутствии он ощущал почти юношеское волнение и радость, а по спине пробегала приятная дрожь. Они были любовниками уже десять лет, и он никогда от нее не уставал. А ей было без малого пятьдесят.
В тот вечер на Аделаиде де Ронвиль было розовое шелковое платье, чуть более декольтированное, чем на графине. Лиф украшали накладные шелковые цветы, которые французские модистки называли нескромным притязанием. Ее уложенные припудренные волосы украшали две небольшие бриллиантовые заколки. Пока она стояла рядом, так близко, но все же не касаясь его, он думал лишь о ее стройном белом теле под великолепным нарядом. Теперь в ее больших голубых глазах вспыхнули веселые огоньки, и она объяснила, что́ его ждет.
– Два главных гвоздя сегодняшнего вечера не приехали, – шепнула она. – Радищев и княгиня Дашкова. – Она улыбнулась. – Сегодня ты нужен ей, чтобы выступить в главной роли, в качестве ее гладиатора. Удачи!
Теперь улыбнулся и Александр. Ничего лучше и быть не могло. «Сегодня, – думал он, – я сумею так ее ублажить, что она оставит мне все!»
