Генерал. Что ж, Александр Прокофьевич, если крестьянин столь разумен, как вы утверждаете, и вы дадите ему образование, кто тогда будет пахать землю? Он захочет быть свободным. Захочет свергнуть правительство и императрицу заодно. Вам придется освободить крепостных, и ваш любимый закон разума сметет вас. Здесь не Америка. Начнется хаос. Вы этого хотите – хаоса и свободы?
Тут старик почувствовал под ногами твердую почву. Более девяноста пяти процентов населения были крестьяне – половина из них государственные, с немногочисленными, да и то весьма расплывчатыми правами, а другая половина – крепостные, принадлежавшие помещикам, таким как Бобров. В течение этого столетия бесправие крестьян только увеличилось: их можно было покупать и продавать, как скотину. Даже просвещенная императрица осмелилась лишь советовать дворянам обращаться с ними милосердно. И графиня Турова сама, о чем генералу было прекрасно известно, имела четыре тысячи душ. Генералу казалось, что спор выигран.
Графиня с беспокойством взглянула на Александра. Он едва заметно улыбнулся. Настало время нанести смертельный удар.
Бобров. Позвольте не согласиться с вами. Вольтер показал нам нелепость предрассудков, которыми, генерал, я считаю взгляды, не находящие разумного подтверждения. А разум, генерал, не обязывает меня притворяться, что мой крепостной – это животное, и отказывать ему в человеческих правах. Возможно, он еще не готов стать свободным человеком; но его дети, вероятно, уже будут готовы. Разум не обязывает меня считать, что свободные крестьяне откажутся работать на моей земле. А как же функционируют поместья в других странах, где крестьяне свободны? Вы утверждаете, что крестьянин, получивший образование, станет противиться любой власти и попытается свергнуть императрицу. Но почему тогда мы, образованные люди, охотно служим самодержице? Потому что разум говорит нам, что это необходимо. Я полагаю также, что разум устанавливает мудрые законы и дает нам столько свободы, сколько нам полезно. Я счастлив знать, что моя императрица разрешит все эти вопросы и что она позволяет разумным людям обсуждать их без всякой цензуры. Говоря кратко, я счастлив служить моей императрице и черпать вдохновение у великого Вольтера, а бояться мне нечего.
С этими словами он галантно поклонился графине.
Все прошло идеально. Это было именно то, что графиня Турова хотела услышать. Подобно императрице с ее подданными, она могла решать, что будет лучше для четырех тысяч разумных созданий, которыми она владеет в данный момент, и они, вне всякого сомнения, должны были благодарить судьбу за то, что у них самая просвещенная госпожа – в этом лучшем из миров.
Кружок разразился аплодисментами. Он услышал, как старуха пробормотала: «Ах, мой Вольтер!» Генерал не нашелся что ответить.
Верил ли Бобров в то, что говорил? Большей частью да. Он желал своим крепостным всяческого благополучия. Возможно, когда-нибудь они и станут свободными. А пока просвещенная эпоха Екатерины была прекрасным временем для жизни, особенно если вы дворянин в Санкт-Петербурге.
Наконец наступил долгожданный момент. Как всегда на таких приемах, большая часть вечера после гладиаторских дебатов посвящалась картам. Он играл около часа, причем играл плохо. Да и как ему было сосредоточиться? Каждые несколько минут в ожидании перерыва в игре его взгляд возвращался к столу, за которым сидела хозяйка. При первой возможности он извинился, поднялся и отошел к стене, где стоял в одиночестве, наблюдая за графиней. Какой худенькой и согбенной казалась ее спина под этим углом, какой поразительно хрупкой. Однако, когда он наконец увидел, что она встает и поворачивается к нему, вся его нервозность внезапно вернулась, стоило ему сделать шаг по направлению к ней.
– Дарья Михайловна, могу ли я поговорить с вами наедине? – (Она нахмурилась.) – Это вопрос чрезвычайной важности.
Если он и думал, что победа над генералом сослужит ему хорошую службу, то, скорее всего, ошибся. Очевидно, исполнив ее желание, он более не представлял для графини интереса сегодня вечером. Она бросила на него холодный взгляд, сказав:
– Что ж, очень хорошо, – и направилась в соседнюю комнату.
Следуя за ней, Александр заметил, что она стала слегка подволакивать ноги. Дойдя до комнаты, она села на небольшую золоченую софу, держась очень прямо, и не предложила ему сесть.
– Так чего же ты желаешь, Александр Прокофьевич?
Настал решительный момент. Он, разумеется, готовился заранее. И все же, как, черт возьми, можно тактично спросить старуху, упомянула ли она вас в своем завещании? Он начал осторожно:
– Как вы, возможно, слышали, Дарья Михайловна, я веду переговоры с несколькими особами по поводу повторной женитьбы. – (Ее лицо осталось бесстрастным.) – И, предваряя более серьезные договоренности, некоторые особы просят меня открыть им размер моего состояния…
Это была выдумка чистой воды, но ничего убедительнее он придумать не смог. Александр умолк, наблюдая за ее реакцией.
