Душевная боль придала ей сил. Если ее и охватило смятение, пока она ждала ответа Боброва, теперь, в момент своего триумфа, она твердо намеревалась сохранять спокойствие; как бы страстно она его ни желала, нельзя дать ему второго шанса унизить ее. Отныне и навеки она заставит его думать, что это он осчастливлен ею, а не наоборот. «Я оторву его от этой француженки», – решила она. Именно эта мысль помогла ей в критический момент поразить Боброва невозмутимостью и отстраненностью.
Так и получилось, что Александр Бобров сделал предложение.
В тот вечер, когда Бобров ехал по городу, падал легкий снежок. Костры у будок городовых на углах улиц казались оранжевыми, а сами будки тонули в снежной мгле. Это было на руку Александру, поскольку ему вовсе не хотелось попадаться кому-нибудь на глаза. У Фонтанки он вылез из саней и, велев извозчику ждать, один двинулся по небольшому мостику. Через несколько секунд он исчез.
Александр шел быстро, но с осторожностью, то и дело воровато оглядываясь, чтобы удостовериться, что за ним никто не идет. Район считался вполне респектабельным: меньше половины домов были деревянными, остальные – кирпичными или каменными. Он миновал церковь и свернул на тихую улицу.
Одно тревожило его. Куда, черт возьми, запропастилось письмо? Когда незнакомец принес его прошлым вечером, он намеревался сжечь его дома. Но потом позабыл. Лишь уехав на следующий день от Татьяны, он вспомнил о записке и, пошарив в кармане шубы, обнаружил, что бумажка исчезла. Александр лишь пожал плечами. На самом деле это не имело большого значения. Даже если оно попадет кому-то в руки, все равно никто ничего не поймет.
Теперь Александр свернул в сводчатую подворотню и оказался в темном дворе большого здания. Его стены были покрыты отслаивающейся розовой штукатуркой; как большинство таких строений, дом был разделен на довольно просторные квартиры: по две на каждом этаже. Жили здесь в основном купцы средней руки. Оглянувшись в последний раз, он стал подниматься на второй этаж по каменной, плохо освещенной лестнице. Бобров никого не встретил, за исключением очень большой черной кошки, сидевшей на подоконнике, но на кошку он не обратил внимания.
Добравшись до квартиры, он осторожно трижды постучал, после чего дверь приоткрылась и из темной передней послышался тихий голос:
– Что вам угодно?
– Розовый крест.
Дверь широко распахнулась. Потому что Александр Бобров, игрок, был членом самого узкого кружка великого тайного братства франкмасонов. И в тот вечер они собрались по важному делу.
Возможно, ей следовало об этом догадаться. Но она была еще очень юна. К такому заключению Татьяна пришла в последующие годы.
Она любила мужа. Завидев, как подъезжает его экипаж, или наблюдая, как лакей у входа берет у него пальто, она дрожала от волнения. Он знал, как внушить любовь. Даже в первые дни после женитьбы, казалось, он все держал под контролем. Занимаясь с ней любовью и уже достигнув оргазма, он продолжал разными способами возбуждать ее снова и снова, заставляя ее пылать от страсти, желать его все больше и больше. Ей нравилось в нем все: внешность, манера одеваться, обширные познания, много превосходившие ее собственные. Даже небольшая округлость вокруг талии, появившаяся в первый год их брака, казалось, шла ему: он был ладным и крепким.
Конечно, он тоже наслаждался их любовью. Она знала, была уверена. Татьяна многому училась. С радостью вкушала она неизведанные ранее удовольствия и дарила их. Она была счастлива, воодушевлена, она когда-то удивила его и была готова удивлять дальше!
У нее имелись большие достоинства. Она была добросердечной и практичной. Ей нравилось руководить прислугой на кухне, и она сама чудесно пекла и очень этим гордилась. Сидя за столом напротив мужа, она, заливаясь румянцем от волнения, следила, вкусно ли ему, доволен ли он. Как он бывал восхищен, как очарован!
Для Татьяны стало настоящим потрясением, когда через полгода после женитьбы муж однажды не вернулся ночевать домой, и тогда она начала подозревать, что Александр все еще любит Аделаиду де Ронвиль.
Она была права. А Александр все твердил себе, что это его вина. «На самом деле, – думал он, – мне совершенно не в чем упрекнуть Татьяну».
Не ее вина в том, что она была так молода. Не ее вина, что, как и большинство девушек этого круга, она получила весьма скудное образование. Она не могла посмеяться французской шутке, как мадам де Ронвиль или даже старая графиня. Не ее вина, что в тех случаях, когда он брал ее с собой в салоны, наподобие того, что держала графиня Турова, – Татьяна скромно сидела в сторонке, а если графиня и снисходила до того, чтобы справиться о ее здоровье, то больше во весь вечер не проявляла к ней интереса.
Не ее вина, что через несколько месяцев он совершенно охладел к ее сладостям и что по обоюдному молчаливому согласию он отправлялся к графине один.
