Однако во время душеспасительных занятий Александр узнал еще кое о чем: оказывается, в братстве существовал тайный внутренний орден, но этот секрет по какой-то причине от него скрывали. Прошло целых два года, прежде чем в один осенний день профессор сообщил ему: «Полагаю, для тебя настало время сделать следующий шаг» – и дал ему какую-то книжечку, сказав: «Возьми и прочти. Если ты захочешь стать одним из нас, дай мне знать». Так Александр наконец узнал о тайном обществе. «Мы называем себя последователями Розы и Креста», – сказал профессор.
Розенкрейцеры – тайные избранники. Во всей России их было всего около шестидесяти, и лишь благодаря своим талантам Александр удостоился чести войти в их число. Хотя этот тайный орден в большой степени контролировал деятельность всего братства, рядовым масонам даже не было известно о его существовании. «Они знают нас, но не знают, кто мы на самом деле, – объяснил профессор, – чтобы мы могли защитить свое дело от невежд». Существование ордена держалось в такой тайне, что, хотя у всех франкмасонов были секретные имена, розенкрейцеры имели второй, собственный список зашифрованных имен. И потому, когда профессор тем холодным декабрьским вечером 1786 года пригласил Александра на его первое собрание розенкрейцеров в розовом доме за Фонтанкой, он поставил не свою тамплиерскую подпись – eq. ab ancora, – которая использовалась в обыкновенных масонских ложах, но тайное розенкрейцерское имя: Colovion.
Для Александра первое собрание ордена стало настоящим откровением. Группа была совсем маленькой – князь и профессор из Москвы, еще один человек из Петербурга. И первый раз профессор приоткрыл ему истинную цель братства.
– Мы стремимся к созданию нового нравственного устройства общества, никак не меньше, – объявил он. – Мы будем его насаждать.
– Вы имеете в виду – по всей России? – Александр знал, что масоны входили и высшие правящие круги. И хотя не был посвящен в детали, у него возникло чувство, что розенкрейцерская сеть простирается гораздо дальше. И все же при словах князя его охватил благоговейный ужас.
– Могу также сказать, что ведутся переговоры с великим князем Павлом, которому предложено стать нашим тайным покровителем. – Он улыбнулся. – И я имею основания надеяться, что он согласится.
Наследник престола! Возможно, Александр и недолюбливал этого чудаковатого человека, но он сразу оценил огромные возможности, которые открывались перед ними, если Павел станет их покровителем.
«Мы, розенкрейцеры, могли бы в конце концов править Россией», – взволнованно размышлял Александр. Как странно, что в тот самый день, когда он против воли связал себя с Татьяной и оставил надежду войти в ближайшее окружение Екатерины, перед ним открылась эта новая перспектива. Он улыбнулся про себя. А что, если судьба хранит игрока Боброва для иных, более великих целей.
Оставалась лишь одна проблема. Профессор не был доволен им. «Я вижу в тебе холодность и недостаток рвения», – порой жаловался он во время занятий с Бобровым. Он был рад, когда Александр сказал, что собирается жениться. «Это хорошо, друг мой. Твое сердце раскроется». Но не прошло и года, как он написал:
Хотя Александр послушно сжег письмо, как следовало поступать со всей перепиской розенкрейцеров, ему все еще казалось, что оно каждый день стоит у него перед глазами. Он знал, что профессор прав. Совесть укоряла его. И все же он не мог оставить Аделаиду.
Приехавший из Москвы масон привез весточку. «Профессор просил меня сказать, что он молится за вас». Но это ничего не изменило. От следующего письма так и веяло холодом. И когда Александр в том же году увиделся с ним в Москве, его наставник был очень сердит.
– Члены нашего внутреннего ордена должны иметь чистую совесть, брат Александр. Мы надеемся, что ты будешь следовать примеру великого князя Павла, который верен своей жене, а не… – тут его глаза внезапно сверкнули, – а не подражать распутному и нечестивому двору императрицы-матери! – Затем, уже более примирительно, добавил: – Семейная жизнь не всегда легка, Александр, но мы все рассчитываем, что ты станешь ходить прямыми путями.
