Не ее вина была и в том – Александр это понимал, – что супруга лишь отчасти удовлетворяли их любовные игры. Те самые, которые доставляли такое удовольствие вначале, когда его возбуждало ее юное, пышное тело. «Да, – думал он, – именно так все определено природой. Юная девица, полная энергии, охваченная любовным восторгом. Не ее вина в том, что она добивается любви то покорностью, то натиском, которые так далеки от изощренной утонченности мадам де Ронвиль».
Очень скоро он обнаружил, что пресытился молодой женой и что семейная жизнь лишила его того ощущения глубокой внутренней удовлетворенности, которое отличает убежденного холостяка.
Он чувствовал себя виноватым. Он знал, как сделаться для своей молодой жены любимым и желанным, однако понял, что не в силах расстаться с Аделаидой. Он не хотел заставлять жену страдать, но что он мог поделать? Лишь со стареющей француженкой он обретал покой. «Только с тобой, – говорил он ей, – могу я сидеть, très chère amie, и слушать тиканье часов». И страсть его на самом деле не только не угасла, а, наоборот, разгорелась. Морщинки на ее лице, на которое он смотрел с любовью, прочерченные столь тонко, так много говорившие о ее характере, значили для него не увядание, а скорее квинтэссенцию возбуждения. Ее тело, во многих отношениях по-прежнему молодое, теперь наполняло его особенной нежностью. Как ни странно, именно юность его жены заставила его сильнее полюбить зрелую женщину. Так и получилось, что с осторожностью, но часто он продолжал навещать Аделаиду.
Через неделю после того, как Александр не ночевал дома, он должен был посетить салон графини Туровой. Татьяна ничего не сказала, но, тайно собравшись, вскоре отправилась вслед за ним в нанятом экипаже. Она видела, как он вошел, и стала тихонько ждать снаружи. Около одиннадцати гости разошлись, и свет в залах погас. Она подождала еще двадцать минут. Теперь все окна в центральной части здания были темными. Но в восточном крыле, где находились комнаты мадам де Ронвиль, она заметила слабое мерцание свечей. Затем погасли и они. Помедлив еще немного, она поехала домой.
Татьяна понимала, что ожидала именно этого. Но боль была нестерпимой. Однако она мудро промолчала. Чего бы она добилась? Он стал бы отпираться, и тогда между ними встала бы ложь, а это было еще горше и унизительней.
Шли недели. Она старалась выбросить француженку из головы, но едва ли могла думать о чем-то другом. Александр, со своей стороны, старался относиться к ней по-доброму. Ведь не ее вина в том, что она не сумела сделать его счастливым: она была хорошей женой и, несмотря на страдания, которые, как Александр догадывался, он причинял ей, никогда не жаловалась. Нет, ему не в чем было ее упрекнуть. И поскольку он так ясно понимал это умом, ему ни разу не пришло в голову, что в глубине души он винит во всем именно ее.
Осенью 1787 года в жизни Татьяны произошли перемены. Во-первых, она обнаружила, что беременна. И это было ее единственной радостью. «Конечно, это больше привяжет Александра ко мне», – думала она.
Второе обстоятельство тем не менее поставило ее в тупик. Она почувствовала, что в жизни Александра происходит что-то еще, что-то тайное, о чем она ничего не знала. И самым очевидным свидетельством этого стали его внезапные отлучки.
Несколько раз в течение прошедших месяцев он уезжал куда-то по каким-то неожиданным делам. Однажды он уехал поздно ночью, хотя Татьяна знала наверняка, что Аделаиды де Ронвиль не было в городе. А что, если у Александра имелась другая – вторая – любовница?
Тогда, в сентябре, сразу после того, как она сообщила о своей беременности, он скоропалительно уехал в Москву на две недели, и его объяснение казалось странно расплывчатым. Аделаида все это время оставалась в Санкт-Петербурге.
Так, значит, была другая женщина, но кто?
Если бы Татьяна знала, как в действительности обстояло дело, она бы очень удивилась и уж совсем растерялась бы, выяснив, что человек, с которым собирался увидеться Александр, был ее лучшим другом – и одновременно врагом.
История масонства в России, по существу, покрыта мраком. Все документы были либо засекречены, либо уничтожены. Однако его основное направление изучено довольно хорошо.
В Петербурге было много масонов. Особенной популярностью пользовались английские ложи. Ведь тогда все английское было в моде: каждый богатый человек стремился приобрести чистокровную английскую лошадь, каждая дама – английскую собачку; самым фешенебельным местом, где любили собираться такие господа, как Бобров, был Английский клуб. К тому же английское масонство отражало легкий характер этой нации. Оно не сулило неприятностей. Оно было сосредоточено на филантропии, обходясь без политических амбиций и излишнего уклона в мистицизм; английскими ложами руководили как иностранцы, так и русские.
