Потому что в это лето мир совершенно изменился. Возникло ощущение, что вот-вот разразится невиданная гроза. Кто знал, какие монархии падут, какие страны будут ввергнуты в хаос? Каждый день Петербург ждал новостей с Запада, ровно три лета назад со взятия Бастилии в Париже началась эпохальная катастрофа.
Французская революция. Король Франции Людовик, королева Мария-Антуанетта и их дети, по существу, уже находились в заключении. Кто знал, что эти революционеры – эти якобинцы – сделают дальше? Монархи Европы были в ярости. Австрия и Пруссия вступили в войну с новой разрушительной революционной силой. Британия готова была присоединиться. И никто не испытал большего потрясения, чем просвещенная российская императрица Екатерина. Принципы свободы и просвещения, прекрасная теория, – это одно. Революция и власть толпы – совсем другое. Вспомните Пугачева! Она сокрушила этого отчаянного казака и его крестьянское восстание много лет назад и не желала лицезреть еще один крестьянский бунт.
Удивительно ли, что передовые мыслители во главе с матушкой-императрицей, с ужасом взирая на результаты просвещения, заключили: «Это зашло слишком далеко и обрушилось слишком быстро». Вместо реформ им виделся один лишь хаос. «Якобинцы предали нас всех».
И если во Франции революционеры верили, что они – свидетели весны нового мира, то при императорском дворе в далеком Санкт-Петербурге всем казалось, что золотой век уходит, словно долгое екатерининское лето, затянувшееся до глубокой осени, вдруг унесло порывом свирепого ветра, ворвавшегося в мир; и теперь листья срываются и уносятся, обнажая лес перед наступлением суровой зимы.
Императрица была одинока. Лица вокруг менялись. Она потеряла и самого верного своего товарища, великого Потемкина.
Каким преданным другом он был! Он преподнес ей Крым. Всего за два года до революции он устроил для Екатерины и охваченных благоговейным трепетом послов великих европейских держав путешествие по этой огромной южной провинции у Черного моря. Дорога в буквальном смысле была усыпана цветами. На протяжении всего пути, чтобы усилить впечатление, он возвел знаменитые «потемкинские деревни», похожие на милые театральные декорации. Деревни, может, и были бутафорией, но новая империя была настоящей: она действительно поражала богатством. Наконец русскому самодержавию удалось завладеть сказочным дворцом крымского хана в Бахчисарае и окончательно покорить татар.
И это для обоих, Екатерины и Потемкина, стало концом затянувшегося позднего лета. Поднялись вихри, во Франции совершилась революция, последняя вожделенная награда – Константинополь – не далась им; и к досаде обоих – в точности как и предвидел Александр Бобров – молодой любовник Екатерины изменял ей, но на сей раз враги Потемкина сумели уложить к ней в постель своего протеже, тщеславного юнца. Для Потемкина игра была кончена, и он, вероятно, это знал. Светлейший приехал в Санкт-Петербург, устроил для императрицы фантастический праздник, какого в столице еще не видывали, и вновь отбыл на юг в глубоком унынии. Через год он скончался.
Она была одинока. Что у нее осталось? Тщеславный молодой любовник – ну хоть в постели ей было не одиноко. Сын, который теперь ненавидел ее и с каждым днем делался все больше похожим на покойного несносного мужа. Два обожаемых внука, которых воспитывали по ее системе. И империя. Она сохранит и укрепит ее для внуков. Все, за что бралась Екатерина, она делала основательно.
Санкт-Петербург изменился. Франция вышла из моды: даже на французские платья теперь смотрели неодобрительно. Количество газетных статей об ужасной французской заразе резко сократилось. «Слава богу, – говорили умные люди, – наши крестьяне не умеют читать». Публичные обсуждения революционной тематики были запрещены, республиканские книги – преданы сожжению, пьесы – исключены из репертуара. Во всем были виноваты философы: даже вполне просвещенные люди вынуждены были это признать. Если Екатерина была строга с другими, то не щадила она и себя; когда императрица собралась с силами взглянуть в лицо этому новому, серому миру, она с сожалением приказала убрать из покоев бюст своего старого друга Вольтера.
И разве можно винить ее в том, что свою горечь она выместила на тех, кто, по ее мнению, мог ослабить государство в эти опасные времена? Когда вольнодумец Радищев имел глупость опубликовать книгу – и это в такой момент! – открыто призывавшую покончить с крепостничеством, императрица рассердилась настолько, что ему еще повезло отделаться ссылкой в Сибирь. На что, хотела бы она знать, направлена тайная деятельность франкмасонов? Сговариваются ли они с ее сыном? А может, они в некотором роде якобинцы? Непохоже, что так, но она приказала хорошенько допросить профессора, просто чтобы все выяснить.
– России нужны верные люди, – пояснила она.
Во всем Санкт-Петербурге осенней поры Екатерины Великой не сыскать было человека более верного, чем Александр Прокофьевич Бобров.
«Якобинцы предатели», – часто повторял он. И по поводу просвещения Бобров тоже был полностью согласен с императрицей.
