Утро выдалось серым: холодный ветер, дувший в западном направлении, гулял по огромным площадям Санкт-Петербурга. В просторной гостиной их дома Александр встретился с женой. Он не возвращался домой до рассвета того утра, но об этом между ними не было сказано ни слова. Он сидел, Татьяна стояла, так меньше болела спина, поскольку она была на восьмом месяце беременности их вторым ребенком. Он бросал на нее сердитые взгляды.
Черт ее побери! Разве она ему не доверяет? Как смеет перечить:
В какой-то момент она задрожала, но не ответила. Будь она проклята! Будь она тысячу раз проклята! А может, она специально мучает его – из-за Аделаиды?
Татьяна стояла почти неподвижно, ухватившись за спинку стула. Если она и умолкла на какое-то время, то лишь потому, что ей нужно было собраться с мыслями, к тому же она нервничала. Почему все это назрело в тот момент, когда она была на таком позднем сроке?
Любил ли он ее? Дело было не только во француженке: эти непонятные отлучки в Москву и таинственные исчезновения по вечерам в Санкт-Петербурге. Что она должна обо всем этом думать?
Как ни странно, она вовсе не питала ненависти к Аделаиде де Ронвиль. Иногда она встречала свою соперницу в доме графини Туровой. Француженка была неизменно вежлива и не делала ни малейшего намека на их отношения с Александром. Татьяна полагала, что должна быть благодарна ей за сдержанность. Мадам де Ронвиль не пыталась даже покровительствовать ей. «Скоро она состарится, – вначале говорила себе Татьяна. – Это пройдет». Она даже думала, что может понять чувства соперницы. «В конце концов, мы обе – его любовницы, – решила она. – Но я молода и мать его детей. Вероятно, это тяжело для нее».
Она не в силах была разлюбить Александра, возможно, из-за присущего его характеру странного сочетания силы и слабости. Ей нравилось даже его тщеславие. Она понимала его лучше, чем он полагал. Ибо, как бы ни были велики его таланты, жена видела, что амбиции его требуют большего и большего, порождая вечную неудовлетворенность, вечное беспокойство. «Он любит ее, но однажды именно я понадоблюсь ему, даже если теперь он мной попросту пользуется», – говорила она себе.
Но в одном вопросе Татьяна не собиралась уступать мужу.
У Александра вновь возникли денежные затруднения. Это была еще не катастрофа, не разорение, но наличных денег не хватало – и опять пришлось делать долги. Как и следовало ожидать, он попросил Татьяну обратиться к отцу. Ведь она, в конце концов, наследница всего состояния. Куда же уходили деньги? На их обычную дорогостоящую жизнь, полагал он. И разумеется, на нужды розенкрейцеров.
Его восхищение профессором росло, несмотря на решительное неодобрение, которое учитель высказывал по поводу его образа жизни. Наставник Александра преодолевал все трудности. Недавно масоны столкнулись с некоторым противодействием. Враги утверждали, что их деятельность кощунственна. Но у профессора имелись друзья и в церковных кругах, и братья добились практически полного оправдания. Долги увеличивались, но Новиков продолжал печатать литературу в типографиях, находившихся в его имениях. Александр преклонялся перед этим человеком, которого искренне полюбил.
Вся эта деятельность становилась чертовски дорогостоящей. Чуть ли не каждый месяц от братства поступали просьбы о финансовой помощи; и если бы ставки были ниже, Александр, возможно, поддался бы искушению и отступился. Но перспектива грядущего могущества по-прежнему заставляла его сердце трепетать. Всякое чувство вины, которое порой возникало у него, вытеснялось одной мыслью: розенкрейцеры могут править миром.
Потому-то этим утром он попросил жену обратиться к тестю за деньгами, и ее отказ стал для него ударом. Как она могла? Это же ее прямой долг. Но она продолжала упорно молчать. И теперь, несмотря на ее положение и, возможно, потому что в глубине души он ощущал свою вину, Александр повысил голос:
– Татьяна, я приказываю тебе.
И потом с удивлением наблюдал, как она повернулась и посмотрела на него сверху вниз с выражением, которого он никогда прежде не видел. Татьяна смотрела на него с раздражением и – нет, ему не померещилось – с презрением. И смысл ее слов не сразу дошел до него.
– Прости, Александр, но не вижу никаких оснований, почему отец или я должны доверить тебе еще какую-то часть моего состояния, коль скоро ты так и не объяснил, что сталось с приданым, которое, должна тебе напомнить, принадлежит мне. И если ты не знаешь, куда делись деньги, то, вероятно, мне, а не тебе следует распоряжаться нашим хозяйством.
Он уставился на нее, чувствуя, как бледнеет от гнева. Дрожа от ярости, он зарычал на нее так, что едва сам узнал свой голос:
– Дрянь! Скряга!
Затем подскочил к жене и ударил ее по лицу с такой силой, что та упала на пол.
Час спустя Александр все еще сидел в своем кабинете. Он так и не смог заставить себя выйти. Как его угораздило сотворить такое? Он очень хорошо знал как: он был виноват.
«Намерен ли я погубить свою жену и разрушить семью? Даже в угоду розенкрейцерам и моему непомерному честолюбию?» – спрашивал он себя.
