Перед ним лежало несколько писем. В одном он отказывался от покупки великолепной английской лошади, в другом – от роскошной кареты, которая ему на самом деле была вовсе не нужна. Но более важным являлось третье: длинное письмо, которое он только что дописал. Оно было адресовано профессору и заканчивалось так:
Он оставлял орден розенкрейцеров. На губах его играла ироничная усмешка. Это сэкономит больше того, что уходит на жизнь за год.
Только он запечатал письмо, как ему сообщили: у Татьяны начались схватки.
Прошел день, потом ночь. Тревожное, бесконечное утро. Роды все продолжались. Серый свет, проникавший в окна, окрашивал комнату в унылые тона.
За день до этого послали за повитухой-полячкой, вечером – за доктором-немцем. К середине дня они оба качали головами. С полудня в комнате роженицы присутствовал еще кое-кто. Крепостные из Русского, служившие в доме, все утро умоляли Александра впустить местную повивальную бабку. Они не верили городской повитухе, а на немецкого доктора и вовсе смотрели с молчаливым презрением. А эта была своя, русская, деревенская повитуха из деревушки Грязное. Теперь она сидела в уголке, делая то, с чего этим ничего не смыслящим горожанам следовало начать: повторяла странную мешанину из христианских молитв и языческих заговоров, без которых ни один ребенок в русских деревнях не мог появиться на свет. Александр взглянул на старуху и пожал плечами. Одному Богу известно, принесет ли она пользу, но уж точно не навредит, полагал он.
И вот доктор вывел Александра из комнаты. Лицо его было мрачным.
– Она не может разрешиться, – сказал ему врач. – Ребенок не выходит. Есть шанс, что я сумею спасти ребенка. Но мать…
– Не понимаю.
– Она может истечь кровью.
– Вы полагаете, она умрет?
– Возможно. Некоторые умирают, некоторые остаются в живых.
– Что мне делать?
– Ничего. Молиться.
Доктор вернулся к роженице, оставив Александра за дверью. Он пошел в свой маленький кабинет, стал механически перекладывать бумаги, затем попытался прочесть молитву, но лишь ощутил внутри пустоту. Помедлив немного, он двинулся обратно и вошел в спальню.
Увиденное потрясло его. Круглое лицо Татьяны осунулось и сделалось смертельно бледным, светлые волосы намокли от пота, а глаза расширились от ужаса. От схваток ее била дрожь.
– В любой момент, – шепнул доктор, – сосуды могут не выдержать.
Александр беспомощно смотрел на жену. Ужасно было чувствовать себя настолько никчемным. Он подошел и взял ее за руку. Она подняла на него взгляд и попыталась храбро улыбнуться. Он сжал ее руку. Она вздрогнула, поскольку схватки усилились, набрала в грудь воздуха, не сводя с него больших голубых глаз; и в этот момент он со стыдом понял, что остался ее единственной соломинкой. Он улыбнулся, стараясь в ее смертный час внушить, что любит ее. Что еще мог он сделать?
– Во мне твое дитя, – прошептала она.
Он сжал ее руку, но не в силах был говорить. Она была при смерти. И скорее всего, понимала это. Ей было страшно так, как еще никогда в жизни. Татьяна посмотрела на него испуганными глазами, в которых читалась мольба: «Даже если ты не можешь мне помочь, скажи хоть раз, что любишь меня».
Тогда-то, в начале четвертого часа того мартовского дня, Александр Бобров, не видя, на что еще можно поставить как в земном, так и в небесном царстве, заключил свою последнюю сделку с Господом.
«Милостивый Боже, пусть она и ребенок останутся жить, и я буду верен моей жене и расстанусь с Аделаидой де Ронвиль».
Это последняя карта, решил Александр, которую он мог разыграть.
Нет более удивительного и волшебного времени в Санкт-Петербурге, чем начало лета, получившее название «белые ночи».
Ибо в этих северных широтах в период летнего солнцестояния бесконечный день не оставляет времени ночному мраку. Светло до самого позднего вечера и даже ночью, и лишь на какие-то полчаса ранним утром опускаются густые сумерки. Это волшебное время. Все словно вибрирует, мир кажется нереальным. Здания превращаются в тени, вода приобретает молочно-белый оттенок, и серая мгла над северным горизонтом светлеет через три часа после начала сумерек.
Белые ночи способны лишить человека покоя. Наверняка на столь безумные поступки Александра Боброва толкнул какой-то опасный магнетизм в атмосфере. Другого объяснения дать невозможно.
