Никто в последнее время не обращал на Илью особого внимания. Если он и казался более рассеянным, чем прежде, если иногда в поведении и словах его проскальзывали нотки отчаяния, Татьяна объясняла это переутомлением от тяжкого труда и более об этом не задумывалась. Поэтому она не знала, что после нескольких утомительных попыток воплотить свой великий замысел ее сын переживал творческий кризис и находился на грани нервного срыва. Всю предыдущую ночь он провел без сна; и если бы кто-нибудь встретил Илью, когда он шел по лесу, то заметил бы, что глаза его, обычно безмятежно глядящие на мир, теперь были неподвижно, с безумной одержимостью устремлены на нечто, видимое лишь ему одному, на некую единственно важную во всей вселенной цель, достичь которой было делом жизни и смерти. Он напоминал измученного паломника в поисках Святого Грааля.
И в каком-то смысле таковым страждущим он и был.
В тот же день, около полудня, когда Татьяна, взяв с собою Пинегина, отправилась в Русское, Мишу, оставшегося наедине со своими мыслями в затихшем доме, внезапно потревожил стук дверей, веселые голоса и смех.
Это Сергей вернулся с Украины. И привез с собою своего друга Карпенко.
Он ворвался в переднюю, загорелый, отдохнувший, оживленный, добродушный и благожелательный. Заметив Мишу, он с радостным возгласом заключил его в объятия.
– Только погляди! – обратился он к Карпенко. – Погляди, как вырос медвежонок Миша!
А тот Карпенко, что стоял теперь перед Мишей, совсем не походил на нервного юношу, некогда с обожанием взиравшего на Ольгу. Карпенко превратился в обаятельного человека, приближающегося к сорокалетнему рубежу, с блестящей черной бородой, с чудесными, выразительными глазами и репутацией великого сердцееда. «И по-моему, когда он бросает женщин, они не держат на него зла и сохраняют к нему добрые чувства», – говорил о нем Сергей одновременно с восторгом и с недоумением. У Карпенко были все основания быть довольным жизнью. Большинство его надежд сбылись. Он сам мог похвастаться тремя пьесами и изданием успешного журнала, выходившего в Киеве. Еще больше он радовался, видя, как Украина добивается литературной славы. Его соотечественник Гоголь уже прославился в России. А самым отрадным был тот факт, что его страна, посрамив всех, кто пренебрежительно отзывался об украинском языке как о «крестьянском», наконец обрела своего национального поэта, поистине великого Шевченко, писавшего по-украински великолепные стихи. Поэтому Карпенко мог теперь с полным правом сказать: «Что ж, честолюбивые мечты моей юности не померкли; они оправдались совершенно».
А Миша удивленно смотрел на счастливых друзей, не зная, что и сказать.
– Завтра мы поедем в Москву, – объявил Сергей, – а потом в Петербург. У нас с Карпенко множество замыслов. Мы возьмем столицу штурмом! – Он обвел комнату взглядом. – А где Илья, черт побери? Мы оба жаждем его увидеть.
И слуг послали его искать.
И, только взбежав по лестнице наверх и навестив жену, Сергей вернулся озадаченный.
– Как странно, – заметил он, обращаясь к Мише. – Я-то думал, она ненавидит деревню. А теперь она говорит, что хочет остаться здесь еще на неделю или две, пока мы будем в отъезде. Что ты на это скажешь? – И, в замешательстве глядя в лицо взволнованному племяннику, спросил: – Да что с тобой, Миша?
И теперь Мише показалось, что он должен все открыть Сергею.
Этим же вечером втайне от всех были сделаны приготовления.
Дуэль должна была состояться на маленькой полянке у могильных курганов неподалеку от тропы, ведущей к монастырю. Скорее всего, никто не пройдет там на рассвете. Поскольку Пинегин никого не мог пригласить в секунданты, Карпенко неохотно согласился взять эту роль на себя по просьбе Сергея.
Обед вечером проходил спокойно. Сергей, Пинегин и Карпенко поддерживали вежливую беседу, за которой Миша старался следить. Они условились, что не скажут о предстоящей дуэли ни Татьяне, ни Надежде, и дамы ни о чем не подозревали.
Действительно, единственной тайной оставалось в этот день исчезновение Ильи, который так и не появился вечером к обеду. Однако, поскольку видели его на дорожке, ведущей в Русское, трудно было предположить, что с ним могло случиться что-то плохое. После обеда Карпенко взял на себя обязанность развлекать дам, а Сергей удалился к себе в комнату, чтобы сделать последние распоряжения и написать последние письма.
Их оказалось несколько. Одно было адресовано Ольге, другое – матери, третье – жене. Он составил их тщательно и совершенно спокойно. Письмо к жене не содержало упреков. Четвертое письмо, давшееся ему с наибольшим трудом, как ни странно, было обращено к Алексею.
Позже, когда солнце уже стало опускаться за высокую сторожевую башню в Русском, перед жителями Боброва предстало другое, еще более любопытное зрелище.
Это было возвращение Ильи.
На сей раз он тоже шел пешком. Он явно очень устал и волочил ноги, но, по-видимому, его это не раздражало. А на его одутловатом лице застыло выражение религиозного экстаза, ибо Илья обрел то, что искал.
