Добравшись до склада, Попов сразу направился в главное помещение. Он быстро вылил масло на заготовленные факелы, поджег один из них и прислонил к основной кипе соломы. Один за другим он зажег остальные факелы и бросил на связки соломы, разложенные вдоль стен. У него осталось два факела – с ними он побежал к кладовой.
Он даже не представлял себе, насколько быстро пламя охватит помещение. В кладовую он положил солому для того, чтобы в ней, запертой, невозможно было бы потушить огонь. Но когда он добрался до нее, пламя уже лизало стропила главного помещения. Надо было поторопиться. Открыв дверь, он поспешно зажег факелы и бросил их на ближайшую связку соломы. Захлопнув дверь, он запер ее на ключ. Ему и в голову не пришло посмотреть, что там внутри, иначе бы он увидел в углу молодую пару, лишь несколько минут назад погрузившуюся в сон.
Держась тени от домов и деревьев, он быстро покинул город. Пора было возвращаться в Боброво.
Старший Бобров один сидел в гостиной. Наверху Николай крепко спал, за что Михаил благодарил Бога. Потому что, если бы в этот момент сюда вошел его сын, отец едва ли смог бы посмотреть ему прямо в глаза.
Владелец имения провел наедине с самим собой несколько ужасных часов. Он сделал так, как советовал молодой Борис, – собрал вещи Попова. Затем он сам перенес их вниз и сложил во дворе. И вот теперь оставалось одно – ждать.
Что же он натворил? Ничего, сказал он себе. Романовы ведь собирались схватить Попова и отправить его во Владимир. Именно это они и сказали, не так ли? Он довольно долго цеплялся за нелепый самообман, пока наконец с отвращением к самому себе не признался: он заплатил им за убийство молодого человека. И это была чистая правда. У него не было сомнений в том, что Попов уже мертв.
Убийство. Он вспомнил то время, почти двадцать лет назад, когда его так и подмывало убить Пинегина под Севастополем. Тогда он был в душе убийцей, но не пошел на это. Неужели с тех пор он стал менее нравственным человеком? Или просто на сей раз у него были исполнители? Полный страха и отвращения к самому себе, он в конце концов обхватил голову руками и прошептал:
– Господи боже мой, что же я наделал?
Вскоре после полуночи он со смешанным чувством удивления, облегчения и ужаса услышал шаги, поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Попов и с любопытством смотрит на него.
Михаил так и остался сидеть в кресле с открытым ртом.
На обратном пути у Попова не было никаких неожиданностей. Чтобы не попадаться на глаза, он выскользнул из Русского с той же, противоположной городским воротам стороны. К тому времени как он добрался до реки, он уже видел красное зарево над крышами и слышал крики. Поэтому, вместо того чтобы пересечь главный мост и открытое пространство у монастыря, он решил пойти по тропинке через родники, спуститься вниз по берегу извилистой речки и пересечь ее по пешеходному мостику у Боброво. В обход было далеко, зато ему не встретилось ни души.
Приближаясь к особняку, он не мог не испытывать чувства удовлетворения и даже ликования. Все было, как и должно было быть. И в кармане у него лежали два письма.
Подделать почерк Петра Суворина было нетрудно. Во всяком случае, у Попова был талант к такого рода вещам. Но больше всего он гордился стилем этих двух маленьких сочинений. Из длинного революционного эссе, которое дал ему Петр, он использовал не только обороты речи молодого человека, но и ход его мыслей. «Я заполучил саму его душу», – думал он с улыбкой, когда писал эти два письма. Их подлинность не могла вызвать никаких сомнений.
Сами письма были очень просты. Одно было адресовано Николаю Боброву, его предполагаемому соратнику по заговору. В нем сообщалось, что Петр уезжает, что он собирается сжечь фабрику своего деда и что печатный станок и листовки надежно спрятаны в доме Саввы Суворина, где их никто не найдет.
Оставалось только передать это письмо Михаилу Боброву. Как только тот пригрозит им Суворину, злой старый заводчик будет полностью нейтрализован. Если он пригрозит арестовать Николая, то его собственный внук тоже окажется за решеткой. Именно это идеальная симметрия и была столь дорога сердцу Попова.
Второе письмо было просто дополнительной страховкой для него самого, в будущем оно могло пригодиться. Это было письмо от Петра к Попову, в котором он сообщал, что собирается податься в бега, и благодарил Попова за все добро, которое тот для него сделал. Прежде всего, оно было замечательным оправданием Попова.
«Вы были хорошим другом Николаю и мне, и я знаю, что вы умоляли как его, так и меня отказаться от наших революционных идей и встать на путь постепенных правительственных реформ. Но вы не понимаете этих вещей, мой друг, и не знаете, как далеко мы зашли, а сказать вам об этом я не могу. Лишь только надеюсь, что однажды, когда займется новая заря, мы снова встретимся как друзья и вы убедитесь, что все действительно делалось ради светлого будущего.
Прощайте».
