У Михаила Боброва был обычай каждую весну перебирать свои бумаги. Поскольку это мероприятие случалось раз в год, всегда накапливалось много чего, с чем следовало разобраться. Письма, заметки, которые он делал для себя, записки земских чиновников, неоплаченные счета… Бумаги складывались на большом столе в его кабинете, поверх книг, стоявших на полках вдоль стен, и в ящиках письменного стола. Он получал удовольствие от этого занятия: оно позволяло ему окинуть взором минувший год своей жизни, и на этот неторопливый обзор у него обычно уходило три-четыре дня. В частности, он любил перечитывать письма; и многие из них он потом перевязывал лентой и хранил в коробках на чердаке. Когда его жена говорила, что это пустая трата времени, он спокойно отвечал: «Как знать» – и с удовольствием продолжал копошиться в бумагах.
В прошлом году случилось много чего, о чем следовало почитать и поразмыслить. Он даже подумывал написать отчет о необычайных событиях того лета. Как интересно было бы внукам узнать о том, что тут случилось, – рассуждал он. Однако он отложил эту задачу до поры до времени – пока не освободится от дел, – и потому среди бумаг единственной памяткой о тех днях было письмо Петра Суворина, которое дал ему Попов. «Это я непременно должен сохранить», – подумал Михаил. В конце концов, кто знает, не пригодится ли в будущем эта улика против Сувориных. А так как этот странный документ не имел никакого отношения ко всем прочим бумагам, то Михаил обвязал его красной лентой, надписал: «Суворинский пожар» – и положил на чердаке в коробку с прочими письмами.
На следующий день после того, как он закончил свою ревизию, к нему явился нежданный гость – Борис Романов. Михаил уже давно не видел молодого крестьянина и удивился, что тот один, без отца, но проводил его в свой кабинет, вполне приветливо улыбнулся и спросил:
– Ну, Борис, что случилось?
Свою просьбу Борис, хоть и обдумал загодя, излагал так медленно и путано, что поначалу Михаил не мог разобрать, о чем речь, но взгляд крестьянина при этом был таким мрачным и напряженным, что помещику стало не по себе. Борис пожаловался на бедность семьи, намекнул, что не хватает земли, заверил в преданности Бобровым и только затем наконец перешел к сути дела.
– Я о прошлом лете все думал, барин, – сказал он.
«Так вот оно что!» – насторожился Михаил.
– Ну и?
– Тогда у нас был уговор. О том, что вы моему папаше поможете и сестрице, чтобы приданое… Сестрица моя померла…
– Упокой Господь ее душу, – сказал Михаил.
– Но сами знаете, новая народилась. – Уставившись в пол, Борис продолжил: – Вот я и подумал: а может, вы бы помогли нам, как обещали, ваше благородие? Аринке тоже приданое занадобится.
Михаил внимательно посмотрел на него. По правде говоря, слова молодого крестьянина задели его за живое. С той страшной ночи прошлым летом никто и словом не обмолвился о дьявольской сделке, которую он заключил с Романовыми; в конце концов, убийство не состоялось, бедная Наталья умерла, и Михаил старался вычеркнуть весь этот эпизод из памяти. Он не счел нужным давать Тимофею Романову сколь-нибудь серьезную сумму денег, а просить сам крестьянин не решился. И все же не раз Михаил втайне думал про себя: «Это мы в самом деле навлекли беду на Романовых. Когда-нибудь мне придется что-то для них сделать».
Предложение Бориса даровать ребенку некую сумму денег ему очень понравилось. Может, совсем скоро он так и сделает… Но, задумавшись об этом, он не потрудился ответить крестьянину.
И в этот момент Борис Романов совершил большую ошибку. Не поняв, о чем думает помещик, он вдруг вскинул голову и объявил, злобно ухмыльнувшись:
– В конце концов, барин, моя сестра в огне загибла, так не хотелось бы, чтобы у вас потому неприятности всякие возникли.
Михаил изумленно уставился на него, потом покраснел. Что, черт возьми, известно этому парню?
На самом деле Борису вообще ничего не было известно. Но если бы Михаил имел хоть малейшее представление о том, какие подозрения возникли у молодого крестьянина, он был бы действительно потрясен.
Ведь если власти и расценили пожар в Русском как несчастный случай, то Борис, разумеется, этому не поверил. Мысли о бедной сестре Наталье не давали ему покоя, и чем больше он думал о пожаре, тем больше сомневался в случайности произошедшего. Минувшей зимой он не раз донимал отца своими вопросами:
– Ежели это несчастный случай, то почему Наталью с Григорьем заперли? Кому их надо было казнить? Может, они знали лишнего? А кто убивец? Черт этот рыжий, Попов. Ну точно он.
Даже старый Тимофей допускал, что такое возможно. Но сделать следующий, вытекающий из рассуждений Бориса шаг он не решался.
