Только убедившись, что они теперь – само внимание, Петр Суворин заговорил о том, что действительно было у него на уме, и о причине, по которой он так стремился обратиться к ним в тот вечер. А именно – поскольку они были евреями.
Он начал осторожно и издалека, намекая на некоторые их обиды: ибо в последние годы царское правительство по невыясненным причинам решительно настроилось против еврейской общины и обошлось с ней подло. Евреям запретили покупать землю и обязали их жить только в маленьких городках; для них были введены квоты на образование, так что только ничтожно малый процент студентов-евреев мог оказаться в высших учебных заведениях, даже в больших городах в черте оседлости. А законы, касающиеся черты оседлости, вдруг стали исполняться с такой жестокостью, что в прошлом году из Москвы было изгнано около семнадцати тысяч евреев. Еще хуже были неоднократные вспышки насилия, направленные против еврейских общин уже после погромов 1881 года, притом что правительство мало что предпринимало для их предотвращения.
Поэтому неудивительно, что в последние годы еврейские рабочие стали подумывать о создании своих собственных рабочих комитетов, совершенно независимых от всех прочих. Петр едва ли мог осуждать их за это. Но как раз против этой тенденции он и выступал.
– Рабочие всего мира должны объединиться, – сказал он собравшимся. – Все группы, все нации должны быть заодно. – Он так ясно представлял себе это единение. – И кроме того, – пояснял он, – ваш голос как часть более крупного движения будет намного слышнее, чем когда вы по отдельности.
Его вежливо слушали, но он видел сомнение на лицах собравшихся. И тут к нему тихо обратился молодой человек со взъерошенными волосами из переднего ряда:
– Вы говорите, что мы должны оставаться частью большого братства. Отлично. Но что нам делать, если наши братья-неевреи откажутся нас защищать? Что же тогда?
Именно этого вопроса и ждал Петр. Ибо он знал, что русские рабочие испытывали смешанные чувства к своим еврейским товарищам. В самой России за чертой оседлости они воспринимались как чужаки, а в черте оседлости – как конкуренты, и были даже активисты и социалисты, которые не смогли противостоять погромам из страха оттолкнуть рабочих, которых они пытались привлечь на свою сторону.
Петр был слишком честен, чтобы отрицать данную проблему, но эта фаза пройдет, заверил он молодого человека.
– Не забывайте, что мы находимся в самом начале пути, – сказал он. – Надо образовывать даже многих рабочих-активистов. Но по мере того, как великое пролетарское братство будет становиться все шире и осознанней, эта проблема отпадет. И, – добавил он, – вы ускорите этот процесс, оставаясь внутри, а не отделяясь.
Последовала долгая пауза. Он не был уверен, убедил ли он молодого человека или нет. Было задано еще несколько вопросов.
Когда казалось, что собрание подходит к концу, вдруг со своего места поднялась девушка. Она сидела за крупным юношей, и Петр видел только копну ее черных волос. Теперь же, встав, она с выражением искреннего недоумения на лице смотрела на него огромными, полными света глазами. И действительно, Роза Абрамович была озадачена. Она внимательно слушала все, что говорил Петр Суворин. Она хорошо представила себе всю нарисованную им картину истории человечества, включая лучезарное грядущее нового мира, и это глубоко задело ее: она никогда раньше ни от кого не слышала ничего подобного. И все же, когда она подумала о своей собственной жизни и вспомнила о том, что произошло на Украине, то обнаружила, что ей далеко не все понятно. И вот теперь она с некоторой неловкостью обратилась к нему и тихо спросила:
– Но когда наступит этот новый мир, когда будет создано социалистическое государство, будет ли это означать, что евреев перестанут преследовать, что люди изменятся?
Петр молча уставился на нее. Это был вопрос такой ослепительной глупости, что какое-то мгновение он даже растерялся. Она что, притворяется дурочкой? Глядя в ее большие серьезные глаза на бледном лице, он понял, что она говорит совершенно искренне. Но какая потрясающая девушка!
Он улыбнулся.
– Боюсь, вы не поняли, – мягко сказал он. – В социалистическом рабочем государстве все люди будут равны. Преследование меньшинств немыслимо. – И, видя на ее лице сомнение, добавил: – Подойдите ко мне после собрания. Я порекомендую вам несколько книг для чтения.
Роза села. Кто-то что-то говорил, но она не слышала. Поверила ли она профессору? Она понятия не имела. Но одно она знала наверняка: он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела в своей жизни.
Петру Суворину не пришлось долго ухаживать за Розой Абрамович, так как с первой же их встречи им показалось, что они знали друг друга всю жизнь.
– Он почти вдвое старше тебя, – говорили ее братья.
– Он революционер и гой, – возражала ей мать. И добавляла, словно чтобы сделать еще больнее: – Вспомни своего отца, Роза, прежде чем пойти на это.
