Другим примером недостаточно обоснованных сближений итальянской живописи с русской у H. П. Кондакова может служить его замечание об удлиненных пропорциях фигур. К особенно странным выводам пришел, исходя из этого замечания, исследователь и издатель фресок Ферапонтова монастыря В. Т. Георгиевский. Встречая в этих фресках работы Дионисия удлиненные пропорции фигур, В. Т. Георгиевский пишет: «Эта особенность, как оказывается, была характерной чертой не только у Дионисия и его школы, но гораздо раньше у многих художников греческих и даже западных итальянских. Н. П. Кондаков в своей уже много раз упоминаемой нами книге «Иконография Богоматери», написанной им после тщательного изучения особенностей техники греко-итальянских мастеров и художественных школ Италии раннего Возрождения, находит, что эти удлиненные пропорции фигур у некоторых итальянских художников того времени, перерабатывавших в общем византийскую основу, составляют особую художественную манеру, которая была усвоена и греко-итальянской живописью. К числу таких художников он относит венецианского художника Лоренцо Венециано (раб. 1356–1372) и предполагает, что удлиненные пропорции его произведений и особая величавость манеры были вероятными образцами манеры Панселина»[292]. Сам В. Т. Георгиевский видит в Лоренцо Венециано источник удлиненных пропорций Дионисия, а немного далее указывает, что «эта манера удлиненных фигур, свойственная, по изысканию Н. П. Кондакова, Лоренцо Венециано, может быть наблюдаема и в иконах, приписываемых кисти А. Рублева»[293]. Таким образом, Лоренцо Венециано вырастает до значения какого-то Рафаэля христианского Востока, подчиняющего своему влиянию чуть не на два столетия вперед и Афон, и Белозерский край, что немало удивит каждого, кто знаком с итальянским искусством и кто знает, что Лоренцо Венециано был заурядным художником, имевшим мало влияния даже в пределах своей области и своего города[294]. Все основано на совершенно случайном наблюдении Н. П. Кондакова, ибо художников (и гораздо более значительных) с удлиненными пропорциями фигур очень много в итальянском искусстве. Широкое знакомство с историей искусства указывает, что всякое искусство в какой-то момент своей жизни естественным путем и без всяких посторонних влияний проходит через стадию преувеличенно удлиненных пропорций[295]. Это общий закон, проверенный искусством различных эпох и народов, и было бы странно, если бы русская живопись не подчинилась ему. Но В. Т. Георгиевскому, как и многим другим русским исследователям, чужда мысль об искусстве, развивающемся из себя, по своим внутренним законам. Для объяснения всякого нового явления он считает необходимым во что бы то ни стало подыскать какое-нибудь влияние со стороны. От такого взгляда, к сожалению, не вполне свободен даже Н. П. Лихачев, далеко не разделяющий, впрочем, всех крайностей теоретического увлечения Н. П. Кондакова итало-критской школой. Прежде всего у Н. П. Лихачева есть отчетливая мысль о существовании византийского искусства в XIV веке, которое не должно быть смешиваемо с итало-греческой живописью конца XIV и XV–XVI столетий[296]. Заслуживают всяческого внимания те «домыслы» о судьбах русской живописи, которые помещены этим почтенным ученым в конце его последнего исследования. Н. П. Лихачев предполагает существование двух волн влияния, способствовавших образованию древнерусской живописи. О первой из них он говорит так: «В конце XIV века новая волна южнославянского влияния, столь заметная в рукописях, принесла новые образцы и даже совсем неизвестные до того «переводы». В связи с этим влиянием и художественным движением в самой Византии русская иконопись получает развитие, замеченное современниками и связанное с именем Рублева. В образовании этого невизантийского искусства первенствующую роль все-таки играла сама Византия, а не славянские государства»[297]. Как видно из этого, Н. П. Лихачев придает так же, как и мы, самое важное значение Византии XIV века. Говоря о русском XIV веке, он не находит нужным упомянуть о возможности каких-либо других влияний, кроме чисто византийских и южнославянских. В противоположность Н. П. Кондакову он не видит в русском XIV веке никаких итало-греческих влияний. Против той роли, которую он отводит южнославянским странам, также нельзя спорить, тем более что эта роль, как явствует из последней приведенной фразы, все-таки второстепенная, передаточная.
