Милле отмечает духовность, изящество и грацию, свойственные художникам Периблепты. «Это идеалистическая школа, – говорит он, – которая перенесла в монументальную живопись тщательное письмо икон». Наблюдение Милле, свидетельствующее об усилившемся к концу XVI века влиянии иконописи на монументальную живопись, кажется нам чрезвычайно важным, и оно объясняет также тот упадок, который заметен в относящихся к 1430 году росписях Пантанассы. Здесь живопись уже начинает страдать от уменьшения поверхностей, размельчения тем, усложнения композиций, от принесения в жертву иллюстрации чисто декоративных задач, – от всего того, одним словом, что составляет недостаток афонских росписей XIV века и наших Ярославских фресок XVII.
Живописные школы, определившиеся в церквах Мистры, не были, конечно, явлением местным, случайным. Родиной их было искусство византийской столицы, и лишь по воле исторических бедствий мы не можем наблюдать аналогичные явления в стенах нынешнего Константинополя. О блестящем расцвете живописи в XIV веке свидетельствует очень большое число памятников, еще сохранившихся на разных концах прежнего византийского мира. В Арте на берегах Ионического моря, в Трапезунде на берегах Черного моря, в Апулии, в Грузии, в Мингрелии, в Архипелаге, в Пелопоннесе, в Фессалии есть ряд церквей, украшенных живописью эпохи Палеологов. Но особенно богаты этими памятниками Македония и Старая Сербия, хранящие, таким образом, «память и славу великих Сербских королей XIV столетия»[360].
Хронология сербских фресковых росписей следует естественному пути византийской культуры с юга на север, начинаясь фресками в Мельнине близ Салоников и 1289 годом. 1315 годом датирована роспись в Веррии, также близ Салоников. Королевская церковь в Студенице расписана после 1314 года. 1317 год ознаменован фресками Нагоричской церкви, «драгоценнейшим произведением сербского искусства», по словам Милле. К той же эпохе относятся знаменитые росписи Грачаницы. В тридцатых и сороковых годах XIV столетия были расписаны фресками сербские церкви в Люботине близ Ускюба, в Матеице, в монастыре Марко, в Леснове и целый ряд македонских церквей в Охриде и ее окрестностях. Переход от XIV к XV веку отмечен фресковыми циклами в церквах Раваницы, Любостыни, Манассии, Калинина, Руденицы.
Этот беглый и далеко не полный очерк художественной деятельности, царившей в Сербии XIV века, достаточно убеждает, что росписи Мистры и мозаики Кахрие-Джами не были изолированным и случайным явлением. Еще более убеждают в том наблюдения Милле о стилистической близости иных сербских росписей к живописным школам Мистры. Фрески Нагоричи напоминают ему многими чертами вторые фрески Метрополии в Мистре. Фрески конца XIV века заставляют его вспомнить о художниках Периблепты. Не подлежит сомнению, что сербские мастера были не только художественными соперниками византийских мастеров, но и их учениками. Греческие надписи преобладают в сербских церквах начала XIV столетия, а под росписями Нагоричей даже подписано имя одного из их авторов, – грека Евтихия. Другая греческая подпись сохранилась в Леснове (1349 г.), и неопровержимые свидетельства указывают на участие греков в росписях близ Охриды. «Вне всякого сомнения, греческие живописцы работали вместе с сербами и сформировали в их среде ряд первоклассных мастеров». При всем своем национальном значении сербские росписи XIV века едва ли еще не большее значение имеют для истории византийского искусства эпохи Палеологов.
Было бы странно предположить после приведенных здесь свидетельств нового расцвета Византии XIV века, что единственная из всех стран, обязанных своей культурой Византии, – Древняя Русь не была затронута веяниями процветшаго искусства. Было бы удивительно не встретить в ней явлений, напоминающих то, что происходило тогда в Македонии и Старой Сербии. В действительности Русь не оказалась исключением, и художественную деятельность знаменитых сербских королей сильно напоминает, только в несколько более скромном масштабе, деятельность Великого Новгорода.
В XIV веке Новгород оказался столицей русской культурной жизни. Он был обойден татарским нашествием, и политическое значение не эмигрировало из него так, как эмигрировало оно из Киева во Владимир и из Владимира в Москву. Культурная жизнь приобрела в нем за триста лет такую оседлость и устойчивость, какой Москва достигла лишь к XVI веку. Как указал в своих трудах В. О. Ключевский, Новгород оказался после разорения Киевской Руси хранителем многих ее культурных традиций. Живя два столетия одной жизнью с Киевом, он продолжал жить так же и после опустошения Киева. Новгород явился как бы наследником Киева, – наследником его политического соперничества с Суздальской землей, его языка, письменности, его искусства.
