Некогда эта роспись покрывала все стены храма. В течение веков она осыпалась во многих местах, а в 70-х годах XIX столетия было сплошь забелено и то, что от нее тогда еще оставалось. Лишь в 1910 году было приступлено к открытию древних фресок из-под скрывавшей их побелки, и в настоящее время эту работу можно считать вполне законченной. Даже в нынешнем своем состоянии, даже только как ряд фрагментов феодоровская роспись является одним из лучших памятников древнерусского искусства. Первых своих описателей, А. И. Анисимова и Н. Л. Окунева[377], она поразила необычными отступлениями от общей для XIV века иконографической схемы. Необычно помещение в главном поперечном нефе цикла жития святых Феодоров (Стратилата и Тирона). Еще более необычно то, что на стенах алтаря изображен цикл страстей Христовых, разделяющий в апсиде установленные изображения Богоматери и Евхаристии. Подобные отступления от обычной иконографической схемы нам неизвестны в других храмах XIV века. Но различные другие отступления встречаются во многих византийских и сербских церквах этой эпохи. Объяснения надо искать скорее всего в определенности того задания, которое, вероятно, было дано художникам созидателями храма. Церковь Феодора Стратилата была как раз создана индивидуальной волей и усердием частных лиц, – новгородского посадника Семена Андреевича и его матери Натальи. Им она была обязана постройкой, и, вероятно, им же она была обязана росписью. Это соображение также говорит как будто за то, что дата росписи не должна быть далеко вынесена за 1370 год.
Если новгородский посадник Семен Андреевич был заказчиком росписи, то он был счастлив в выборе художника. Церковь Феодора Стратилата расписана превосходными и опытными мастерами. Невольно напрашивается сравнение этой росписи с волотовской. В общем это то же искусство и даже та же самая школа, но несомненно другая рука. Феодоровская церковь, так же как и волотовская, может быть приписана византийско-русской школе, более придерживавшейся чисто живописных традиций, уже знакомых нам по мозаикам Кахрие-Джами и Метрополии в Мистре, чем начавшего тогда проникать в монументальную живопись иконописного стиля. Феодоровские и волотовские фрески современны фрескам Периблепты в Мистре. Влияние иконописных приемов заметно в них, однако гораздо меньше, чем в Периблепте. Как и следовало ожидать, византийское искусство XIV века доходило в Новгород с некоторым, хотя и небольшим, опозданием.
Фрески Феодоровской церкви проведены в общем спокойнее и как-то более доведены до окончательной формы, чем фрески Волотова. Волотовская роспись, быть может, талантливее как эскиз, но она слишком эскизна. В феодоровской росписи больше серьезности, больше внимания к иллюстративной стороне и меньше увлечения «летящей» линией и дающей красивый силуэт позой. Здесь нет таких преувеличенно удлиненных пропорций и романтически-живописных головных уборов, как в Волотове. Для движения здесь найдена мера, более отвечающая реальности. Сравнительно хорошо сохранившаяся фреска «Шествие на Голгофу» показывает, как легко и точно умел изображать движение мастер феодоровской росписи. Чисто эллинистической грацией проникнута эта фреска, и те же эллинистические веяния, так странно дошедшие до новгородской церкви XIV века, чувствуются в прекрасной фигуре архангела Гавриила из Благовещения в архитектурных фонах, в контурах многих голов, например, в фрагменте Успения и в Отречении Петра.
Эти эллинистические реминисценции, а также чрезвычайно уверенная манера письма, не знающая таких колебаний и таких падений до наивности, которые встречаются в Волотове, указывают как будто на то, что роспись св. Феодора Стратилата была исполнена приезжими византийцами. А. И. Анисимов предложил считать ее первой по времени из известных работ знаменитого Феофана Грека[378]. К такому убеждению привело его сличение феодоровских фресок с открытыми в 1912 году фрагментами росписи церкви Спаса-Преображения на Торговой стороне, исполненной, по указанию летописи, Феофаном Греком в 1378 году[379].
Эта роспись, имеющая такое огромное значение для всей истории русского искусства, ибо ее автор был вероятным учителем Андрея Рублева и целого ряда других русских иконописцев, остается под штукатуркой и в настоящее время. Открытие частей ее было лишь счастливой случайностью 1912 года, и нельзя достаточно выразить всех пожеланий энергии и удачи, необходимых для скорейшего выполнения этой важной работы. Открытые фрагменты не позволяют еще судить о произведении Феофана «философа» с желательной полнотой. Можно отметить только, что они принадлежат, во всяком случае, к тому же искусству, с которым нас знакомят живописные школы Болотова и Феодора Стратилата.
