Надя . Ой, Тимоша! Откуда взялся? Тебя ж вроде забирали?
Тимоша . Я их расстрелял. Сам.
Надя . Тимоша! Кого?
Тимоша . Всех. Отца Василия, Дусю, Антонину, Марью и Маню Горелую. Она мужик.
Надя . Тимоша, что с тобой? Голова не болит?
Тимоша . Голова не болит.
Надя . Может, маманю твою привести?
Тимоша . Нет, не надо. Она не знает, кто я есть. Что я здесь расстреливаю…
Голованов . За что же ты их расстрелял, Тимоша?
Тимоша . А по приговору. Тройка приговорила.
Голованов . Какая тройка?
Тимоша . Не знаете, что ли? Рогов председатель, и два представителя сельских, Козелкова и Голованов.
Надя . Ну точно, из ума вышел. Надо Ирину Федоровну звать.
Голованов . Погоди… Тимоша, а когда же эта тройка заседала?
Тимоша . Так вчера, дядя Коля, вы же там за тем столом и сидели, пока я в келье у Дуси был.
Голованов . Ой-ой-ой… Там что, подпись моя стоит?
Тимоша . Того я не видел. Нас привели на Глухову пустошь. А там уже яма вырытая. Нас поставили, и он прочитал приговор, от тройки постановленный, меня за дезертирство, а их за укрывательство. А отцу Василию контрреволюцию записали. А от ямы холод идет, не могу сказать какой.
Голованов . Тимоша, погоди. Надь, ты подписывала вчера что-нибудь?
Надя . Подписывала. Только, Николай Николаич, я не знала ничего про суд, ей-богу, не знала. Так, сидели, выпивали.
Голованов . Ладно, Тимоша, дальше рассказывай, дальше что…
Тимоша . А Рогов говорит: видишь, Тимофей, яму? Зароем, ни креста, ни могилки не будет. Мать и не узнает, где косточки твои лежат. Я и заплакал. А он дает мне ружье и ставит заместо себя. Я встал. А отец Василий всю дорогу, как шли, панихиду пел, а тут говорит: «Господи, прими душу раба Твоего протоиерея Василия, раба Божьего Прокла…»
Надя . Какого Прокла?
Тимоша . «…раба Божьего Прокла, раб Божьих Авдотьи, Антонины и Марии». Рогов говорит: «Стреляй, не то сам в яму пойдешь». Я и выстрелил в Дусю. А ее, как из кресла вынули, Антонина с Маней Горелой держали. Тут Дуся упала. Я еще стрелял, и другие стреляли. Все упали. Тогда брат мой Арсений Рогов говорит: «Вот твое крещение, Тимофей, теперь ты наш. Спустись в яму и сыми с них одежу». Я спустился. Они уж были неживые. Снял с отца Василия рясочку, сапоги снял худые. На Дусе одежа такая ветхая, что под руками разлезлась, а на теле вериги, аж до мяса въелись. Попал я ей в самое сердце. Снял с Марьи, с Антонины. А с Мани Горелой снял зипун, а под ним икона привязана. И юбку снял, а Маня-то мужик.
Голованов . Как – мужик?
Надя . Двуснастная, что ли?
Тимоша . Нет, мужик, обыкновенное дело, мужик. Вот кто Прокл-то был, Дусин жених. Я всю одежу наверх повыбрасывал. Потом икону к себе привязал. Вот, возьмите ее от меня. Я погибший уже. Я не могу.
