Коррупция засоряла все пути управления. Даже богатые вельможи, окружавшие трон, были склонны к «подаркам». «Если и есть русский, устойчивый к лести, — говорил почти современник Кастера, — то нет ни одного, кто устоял бы перед соблазном золота».11 Дворяне управляли дворцовой гвардией, которая делала и снимала «государей»; они составляли касту офицеров в армии; они входили в Сенат, который при Елизавете принимал законы; они возглавляли коллегии, или министерства, которые управляли иностранными отношениями, судами, промышленностью, торговлей и финансами; Они назначали канцеляристов, которые занимались бюрократией; они руководили выбором правителя, который управлял «губерниями», на которые была разделена империя, и (после 1761 года) они выбирали воевод, которые управляли провинциями. Над всеми ветвями власти возвышался фискал — федеральное разведывательное бюро, уполномоченное выявлять и наказывать казнокрадство; но, несмотря на широкое использование доносчиков, оно оказалось несостоятельным, поскольку, если бы монарх уволил каждого чиновника, виновного в продажности, механизм государства остановился бы. У сборщиков налогов были такие липкие пальцы, что едва ли треть собранных ими денег доходила до казны.12
Религия была особенно сильна в России, поскольку бедность была горькой, и торговцы надеждой находили много покупателей. Скептицизм был присущ только высшему классу, который мог читать по-французски, и масонство имело там много новообращенных.13 Но сельское, да и большинство городского населения жило в сверхъестественном мире страшного благочестия, окруженное чертями, перекрещиваясь по дюжине раз в день, взывая к заступничеству святых, поклоняясь мощам, благоговея перед чудесами, трепеща перед знамениями, преклоняясь перед святыми образами и выкрикивая мрачные гимны из стенторионовой груди. Церковные колокола были огромными и мощными; Борис Годунов установил один в 288 000 фунтов, но императрица Анна Ивановна опередила его, отлив колокол в 432 000 фунтов.14 Церкви были переполнены; ритуал здесь был более торжественным, а молитвы — более экстатическими, чем в полуязыческом папском Риме. Русские священники — каждый из них был папой, или папессой, — носили потрясающие бороды и ниспадающие волосы, а также темные одеяния, доходившие до ног (ибо ноги мешают достоинству). Они редко общались с аристократией или придворными, но жили в скромной простоте, безбрачные в своих монастырях или женатые в настоятельских. Настоятели и приоры управляли монахами, настоятельницы — монахинями; светское духовенство подчинялось епископам, те — архиепископам, те — провинциальным митрополитам, те — патриарху в Москве; и Церковь в целом признавала светского государя своим главой. За пределами церкви существовали десятки религиозных сект, соперничавших друг с другом в мистицизме, благочестии и ненависти.
Религия служила для передачи морального кодекса, который едва ли мог создать порядок среди сильных природных импульсов примитивного народа. Придворные дворяне переняли нравы, манеры и язык французской аристократии; их браки были реальными сделками, и они обзаводились любовниками и любовницами. Женщины при дворе были лучше образованы, чем мужчины, но в минуты страсти они могли разразиться жаркими словами и убийственным насилием. В народе язык был грубым, насилие частым, а жестокость соответствовала крепости тела и толщине кожи. Каждый играл и пил по средствам, а воровал в соответствии со своим положением,15 Но все были милосердны, а хижины превосходили дворцы по гостеприимству. Жестокость и доброта были всеобщими.
Одежда варьировалась от парижской моды при дворе до меховых шапок, дубленок и толстых рукавиц крестьян; от шелковых чулок знати до шерстяных лент, обтягивающих ноги и ступни крепостных. Летом простолюдины могли купаться в ручьях голышом, секс игнорировался. Русские бани, как и турецкие, были героическими, но популярными. В остальном гигиена была эпизодической, санитария — примитивной. Дворяне брились, простолюдины, несмотря на указ Петра Великого, сохраняли бороды.
Почти в каждом доме была балалайка, а в Петербурге при Елизавете и Екатерине II ставили оперы, привезенные из Италии и Франции. Сюда приезжали знаменитые композиторы и дирижеры, лучшие певцы и виртуозы эпохи. Музыкальное образование хорошо финансировалось и оправдало себя всплеском музыкального гения во второй половине XIX века. Со всей России перспективные мужские голоса отправлялись в ведущие церкви для обучения. Поскольку греческий обряд не допускал использования инструментов в хорах, голоса получили свободу действий и достигли таких глубин унисона и гармонии, равных которым не было нигде в мире. Мальчики исполняли партии сопрано, но именно басы поражали иностранцев своим размахом и диапазоном чувств — от шепота нежности до волн гортанной мощи.
