Со свержением династии Сефевидов афганцами в Персии закончился последний из ее великих периодов в искусстве, и лишь некоторые незначительные произведения украсили этот век. Медресе-и-Шах-Хусейн (1714 г.) в Исфахане, колледж для подготовки ученых и юристов, был описан лордом Керзоном как «одна из самых величественных руин в Персии»;25 Сэр Перси Сайкс восхищался его «изысканными изразцами… и прекрасной трафаретной росписью».26 Плиточники по-прежнему были самыми искусными в мире, но обнищание высших классов в результате затяжных войн уничтожило рынок высококачественных изделий и вынудило гончаров низвести свое искусство до уровня промышленности. Великолепные обложки для книг делались из лакированного папье-маше. Текстильщики производили парчу и вышивку непревзойденной тонкости. Персидские ковры, хотя и пережили свое последнее господство при шахе Аббасе I, все еще ткались на счастье многих народов. Особенно в Джошагане, Герате, Кермане и Ширазе ткачи производили ковры, которые «страдают только в сравнении со своими классическими предшественниками».27
Афганское завоевание разбило сердце персидской поэзии и оставило ее почти безголосой в последующем рабстве. Лутф 'Али Бег Адар около 1750 года составил биографический словарь персидских поэтов, включив в него шестьдесят современников; несмотря на такое явное изобилие, он сожалел о том, что в его время, как ему казалось, было мало хороших писателей, и приписывал это распространенному хаосу и несчастью, «которые достигли такой степени, что ни у кого нет сердца, чтобы читать стихи, не говоря уже об их сочинении».28 Типичным был опыт Шейха 'Али Хазина, который написал четыре дивана (сборника) стихов, но попал в осаду Исфахана афганцами; тогда погибли все обитатели его дома, кроме него самого; он выздоровел, бежал из руин некогда прекрасного города и провел последние тридцать три года своей жизни в Индии. В своих «Мемуарах» (1742) он помянул сотню персидских поэтов своего времени. Самым великим из них был Сайид Ахмад Хатиф из Исфахана; вероятно, самым восхваляемым из его стихотворений было экстатическое подтверждение веры в Бога, несмотря на сомнения и опустошение:
