Незрелый ум, плод недавних занятий, молчи, не призывай перо в мои руки…Много легких путей ведет в наши дни к почестям; наименее приемлемый — тот, что проложили девять босоногих сестер [муз]… Ты должен трудиться и стонать там, и пока ты трудишься, люди избегают тебя, как язвы, ругают тебя, ненавидят тебя… «Кто почитывает книги, становится атеистом»; так ворчит Критон, держа в руках четки…и говорит мне, как опасно семя учености, брошенное среди нас: наши дети…к ужасу церкви, начали читать Библию; они обсуждают все, хотят знать причину всего и мало верят духовенству;…они не ставят свечей перед образами, не соблюдают праздников….
О разум, я советую тебе быть глупее пельменя… Не жалуйся на свою неясность….. Если милостивая Мудрость научила тебя чему-нибудь… не объясняй этого другим.20
Кантемир нанес еще большее оскорбление, переведя книгу Фонтенеля «Entretiens sur la pluralité des mondes». Книгу осудили как коперниканскую, еретическую и богохульную, но Кантемир помешал своим гонителям, умерев в тридцать шесть лет (1744). Только в 1762 году его сатиры нашли издателя.
При царице Елизавете русская литература начала заявлять о себе как о чем-то большем, чем отголосок французской. Михаил Ломоносов испытывал скорее немецкое влияние; получив образование в Марбурге и Фрайбурге, он женился на фрейлине и привез с собой в Петербург тяжелый груз науки. Он стал львом Академии, искусным во всем, даже в пьянстве.21 Он отказался от специализации, стал металлургом, геологом, химиком, электриком, астрономом, экономистом, географом, историком, филологом, оратором; Пушкин назвал его «первым русским университетом».22 При всем этом он оставался поэтом.
Его главным соперником в борьбе за аплодисменты интеллигенции был Алексей Сумароков, который издал томик од, написанных им самим и Ломоносовым, чтобы показать неполноценность последнего. [Настоящим отличием Сумарокова стало создание им русского национального театра (1756). Для него он написал пьесы, перекликающиеся с пьесами Расина и Вольтера. Елизавета заставила придворных посещать театр; но поскольку они не платили за вход, Сумароков жаловался, что его жалованья в пять тысяч рублей в год не хватает на жизнь ни ему, ни театру. «Что некогда видели в Афинах, что ныне видят в Париже, то и в России видят, по моему уходу….. В Германии толпа поэтов не произвела того, что мне удалось сделать собственными усилиями».23 В 1760 году он устал от своих трудов и переехал в Москву, но и там его склонность к ссорам вскоре оставила его без денег. Он обратился к Екатерине II с просьбой отправить его за границу за государственный счет и заверил ее: «Если бы Европа была описана таким пером, как мое, то расходы в 300 000 рублей показались бы малыми».24 Екатерина терпела его до тех пор, пока он не умер от пьянства (1777).
Давайте оживим наши страницы романтикой о принцессе. Наталья Борисовна Долгорукая была дочерью графа и фельдмаршала Бориса Череметьева, соратника Петра I. В пятнадцать лет (1729), «лучезарно красивая» и «одна из величайших наследниц в России», Наталья Борисовна Долгорукая25 она была обручена с Василием Лукичом Долгоруким, главным фаворитом царя Петра II. Не успели они пожениться, как Петр умер, а его преемник сослал Василия в Сибирь. Наталья настояла на том, чтобы выйти за него замуж и последовать за ним в ссылку. Она прожила с ним восемь лет в Тобольске и родила ему двоих детей. В 1739 году он был предан смерти. После еще трех лет ссылки ей разрешили вернуться в Европейскую Россию. Завершив воспитание детей, она поступила в женский монастырь в Киеве. Там по просьбе сына Михаила она написала свои «Воспоминания» (1768), которые ее внук-поэт, князь Иван Михайлович Долгорукий, опубликовал в 1810 году. Три русских поэта прославили ее память, а Россия почитает ее как образец многих русских женщин, которые своим героизмом и постоянством облагородили революцию.
В целом русская цивилизация представляла собой смесь неизбежной дисциплины и бездушной эксплуатации, благочестия и насилия, молитв и сквернословия, музыки и пошлости, верности и жестокости, раболепного послушания и неукротимой храбрости. Эти люди не могли развить в себе добродетели мира, потому что им приходилось вести долгими зимами и долгими зимними ночами жестокую войну с арктическими ветрами, беспрепятственно проносившимися над их замерзшими равнинами. Они никогда не знали ни Ренессанса, ни Реформации, и поэтому — за исключением своей искусственной столицы — все еще были заключены в средневековые пелены. Они утешали себя расовой гордостью и уверенностью в вере: еще не территориальным национализмом, но яростным убеждением, что в то время как Запад проклинал себя наукой, богатством, язычеством и неверием, «Святая Русь» оставалась верной христианству патриархов, была более привязана к Христу и когда-нибудь будет править и искупать мир.
