В конце концов (говорит Кант), почему бы нам не отдать предпочтение практическому разуму перед спекулятивным? Наука, которая, кажется, сводит нас к автоматам, в конечном счете является спекуляцией — азартной игрой на постоянную обоснованность выводов и методов, которые постоянно меняются. Мы вправе считать, что воля в человеке более фундаментальна, чем интеллект; интеллект — это инструмент, выкованный волей для работы с внешним и механическим миром; он не должен быть хозяином личности, которая его использует.48
Но если нравственное чувство заставляет нас предполагать наличие свободы воли, то оно же заставляет нас верить в бессмертие души. Ибо наше нравственное чувство побуждает нас к совершенству, которое постоянно разрушается нашими чувственными порывами; мы не можем достичь этого совершенства в нашей короткой земной жизни; мы должны предположить, если в мире есть хоть какая-то справедливость, что нам будет дарована, для нашего нравственного исполнения, дальнейшая жизнь после смерти. Если при этом также предполагается существование справедливого Бога, то это тоже оправдано практическим разумом. Земное счастье не всегда согласуется с добродетелью; мы чувствуем, что где-то баланс между добродетелью и счастьем будет восстановлен; а это возможно, только если предположить, что существует божество, которое осуществит это примирение. «Соответственно, существование причины всей природы, отличной от самой природы и содержащей принцип… точной гармонии счастья с моралью, также постулируется» практическим разумом.49
Кант перевернул привычную процедуру: вместо того чтобы выводить моральный смысл и кодекс из Бога (как это делали теологи), он выводил Бога из морального смысла. Мы должны воспринимать наши обязанности не как «произвольные предписания чужой воли, а как существенные законы всякой свободной воли самой по себе»; однако, поскольку и воля, и Бог принадлежат к ноуменальному миру, мы должны воспринимать эти обязанности как божественные повеления. «Мы не будем смотреть на [моральные] действия как на обязательные, потому что они являются повелениями Бога, но будем считать их божественными повелениями, потому что у нас есть внутреннее обязательство по отношению к ним».50
Если все эти волевые размышления выглядят несколько туманно, это может быть связано с тем, что Кант не испытывал особого энтузиазма по поводу своей попытки примирить Вольтера с Руссо. В «Критике чистого разума» Кант пошел еще дальше Вольтера, признав, что чистый разум не может доказать свободу воли, бессмертие или Бога. Но Кант нашел в доктринах Руссо — слабости разума, примате чувства и происхождении религии из нравственного чувства человека — возможное спасение от агностицизма, морального распада и полиции Вольнера. Он считал, что Руссо пробудил его от «догматической дремоты» в этике, как это сделал Флюм в метафизике.51 Первая «Критика» принадлежала к Aufklärung, вторая — к романтическому движению; попытка объединить их была одним из самых тонких представлений в истории философии. Гейне приписывает эту попытку заботе о народных нуждах: профессор увидел, как его верный слуга Лампе плачет о смерти Бога; «тогда Иммануил Кант сжалился и показал себя не только великим философом, но и хорошим человеком, и полудобродушно, полуиронично сказал: «У старого Лампе должен быть Бог, иначе он не может быть счастлив;…с моей стороны практический разум может, таким образом, гарантировать существование Бога»».52
Сам Кант, видимо, не был удовлетворен своими аргументами, поскольку в «Критике уртейльского ремесла» он вернулся к проблеме соотношения механизма и свободы воли и дошел до конфликта между механизмом и дизайном; к этому он добавил сложные диссертации о красоте, возвышенности, гении и искусстве. Это не очень аппетитное варево.
Urteilskraft — сила суждения — «в целом является способностью мыслить конкретное как содержащееся во всеобщем»; это акт подведения объекта, идеи или события под класс, или принцип, или закон. Первая «Критика» пыталась подвести все идеи под априорные универсальные категории; вторая — подвести все этические понятия под универсальное априорное моральное чувство; третья — найти априорные принципы для наших эстетических суждений о порядке, красоте или возвышенности в природе или искусстве.53 «Смею надеяться, что трудность разгадки проблемы, столь сложной по своей природе, может послужить оправданием некоторой доли едва ли устранимой неясности в ее решении».54
