Поскольку в первой «Критике» утверждалось, что чистый разум не может доказать свободу воли, а мораль, по мнению Канта, требует такой свободы, операции разума, казалось, оставили мораль, как и теологию, без рационального основания. Хуже того, Просвещение подорвало религиозную основу морали, поставив под сомнение существование награждающего и карающего Бога. Как могла выжить цивилизация, если эти традиционные опоры морали рухнули? Кант чувствовал, что он сам, как заклятый ученик Aufklärung, обязан найти рациональное обоснование для морального кодекса. В предварительном эссе «Основные принципы метафизики нравов» (Grundlegung zur Metaphysik der Sitten, 1785) он отверг попытки вольнодумцев основывать мораль на опыте индивида или расы; такое апостериорное выведение лишило бы моральные принципы той универсальности и абсолютности, которые, по его мнению, необходимы для здравой этики. С характерной самоуверенностью он заявляет: «Совершенно очевидно, что все моральные концепции имеют свое место и происхождение полностью априорно в разуме».39 Его вторая крупная работа, «Критика практической верности» (Kritik der praktischen Vernunft), предлагала найти и прояснить это место и происхождение. В ней анализировались априорные элементы морали, как в первой «Критике» анализировались априорные элементы знания.
У каждого человека (утверждает Кант) есть совесть, чувство долга, сознание веления нравственного закона. «Две вещи наполняют разум все новым и новым восхищением и благоговением…: звездное небо над головой и нравственный закон внутри».40 Это нравственное сознание часто вступает в конфликт с нашими чувственными желаниями, но мы признаем, что оно является более высоким элементом в нас, чем стремление к удовольствиям. Оно не является продуктом опыта, это часть нашей врожденной психологической структуры, подобно категориям; это внутренний трибунал, присутствующий в каждом человеке любой расы.41 И он абсолютен; он повелевает нам безоговорочно, без исключений и оправданий, поступать правильно ради самого себя, как самоцель, а не как средство для счастья, награды или какого-то другого блага. Его императив категоричен.
Этот категорический императив принимает две формы. «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда оставалась принципом всеобщего законодательства»; поступай так, чтобы все другие поступали так же, как ты, и все было бы хорошо; это [вариация Золотого правила] — «фундаментальный закон чистого практического разума».42 и является «формулой абсолютно доброй воли».43 В другой формулировке: «Поступай так, чтобы относиться к человечеству, будь то в твоем собственном лице или в лице любого другого, в каждом случае как к цели, а не только как к средству».44 Кант провозгласил принцип, более революционный, чем что-либо в американской или французской декларации прав человека.
Чувство морального долга — это дополнительное доказательство свободы воли. Откуда бы у нас взялось это сознание долга, если бы мы не были свободны делать или не делать, если бы наши действия были лишь звеньями в неразрывной цепи механических причин и следствий? Без свободы воли личность бессмысленна; если личность бессмысленна, то бессмысленна и жизнь; а если жизнь бессмысленна, то бессмысленна и вселенная.45 Кант признает кажущуюся неизбежность логики детерминизма; но как может свободный выбор вмешаться в объективный мир, который (по его признанию), очевидно, управляется механическими законами?46 Его ответ — шедевр неясности. Механический закон, напоминает он нам, — это ментальная конструкция, схема, которую разум через свою категорию причинности навязывает миру пространства и времени как устройство для последовательного обращения с ним. Поскольку мы ограничили категории миром явлений и признали, что не знаем природы нуменального мира — вещи-в-себе, стоящей за явлениями, — мы не можем предположить, что законы, которые мы строим для явлений, действуют и для конечной реальности. И поскольку мы признали, что знаем в себе только феноменальное «я», только мир восприятий и идей, и не знаем природы внутренней и нуменальной души, мы не можем предположить, что законы причины и следствия, которые, кажется, управляют действиями наших тел (включая наш мозг), применимы и к волевым усилиям конечной духовной реальности, стоящей за нашими ментальными процессами. За механизмами феноменального мира пространства и идей во времени может скрываться свобода в беспространственном и вневременном нуменальном мире конечной внешней или внутренней реальности. Наши действия и идеи определяются, как только они входят в мир воспринимаемых физических или психических событий; они все еще могут быть свободными в своем происхождении в невоспринимаемой душе; «таким образом, свобода и природа… могут существовать вместе».47 Мы не можем доказать это, но мы можем с полным правом предположить, что это подразумевается императивным характером нашего морального чувства; наша моральная жизнь умерла бы без этого.
