Одним из претендентов был Томас Абт, профессор из Франкфурта-на-Одере. В длительной переписке с Мендельсоном он выражал сомнения в бессмертии души и скорбел о том, что утрата этой веры может подорвать моральный кодекс и лишить несчастье последнего утешения. Отчасти в результате этого обмена мнениями Мендельсон написал свое самое знаменитое произведение: Phaidon, oder Über die Unsterblichkeit der Seele. Как и его платоновский образец, он был написан в форме диалога и в популярном стиле. Душа человека (рассуждает Кант) явно отличается от материи; поэтому мы можем верить, что она не разделяет судьбу тела; и если мы верим в Бога, то вряд ли можем предположить, что он обманет нас, посеяв в нашем сознании надежду, не имеющую под собой основания. Более того [как считал Кант], душа обладает естественным стремлением к самосовершенствованию; этого нельзя достичь при жизни; Бог, несомненно, должен позволить душе пережить смерть тела. «Без Бога, Провидения и бессмертия, — чувствовал Мендельсон, — все блага жизни потеряли бы в моих глазах свою ценность, и наша земная жизнь была бы… как блуждание на ветру и в непогоду без утешительной перспективы найти укрытие и защиту ночью».49 Демонстрации были хрупкими, но стиль работы привел в восторг многих читателей; очарование диалогов Платона, казалось, было восстановлено; действительно, «немецкий Платон» стал еще одним именем для Мендельсона. Маленькая книга выдержала пятнадцать изданий и была переведена почти на все европейские языки, а также на иврит; в свое время она стала самой читаемой нехудожественной книгой в Германии. Гердер и Гете присоединились к ее восхвалению. Лаватер посетил автора, осмотрел его голову и лицо и объявил, что в каждом бугорке и черточке видна душа Сократа.50
Христиане разных сект аплодировали красноречивому еврею, а два монаха-бенедиктинца попросили у него духовного совета. Но в 1769 году Лаватер, который был столь же ярым теологом, как и френологом, вызвал шквал, публично обратившись к Мендельсону с призывом стать христианином. Мендельсон ответил ему в книге Schreiben an den Herrn Diaconus Lavater (1770). Он признавал недостатки иудаизма и еврейской жизни, но указывал, что подобные злоупотребления развиваются в каждой религии в ходе ее истории; он просил Лаватера рассмотреть трудности, которые испытывают евреи в христианстве, и добавил: «Тот, кто знает, в каком состоянии мы сейчас находимся, и имеет гуманное сердце, поймет больше, чем я могу выразить»; и он заключил: «В основных положениях своей веры я так твердо… уверен, что призываю Бога в свидетели, что буду придерживаться своего основного вероучения до тех пор, пока моя душа не примет другую природу».51 Лаватер был тронут и смиренно извинился за свое обращение.52 Однако целый рой памфлетистов осудил Мендельсона как неверного, а некоторые ортодоксальные евреи осудили его за признание того, что в еврейские религиозные обычаи вкрались злоупотребления.53 Некоторое время эта полемика вызывала больше обсуждений, чем национальная политика или ухудшение здоровья Фредерика.
Здоровье самого Мендельсона пострадало от потрясений; в течение нескольких месяцев в 1771 году он был вынужден воздерживаться от любой умственной деятельности. Восстановив силы, он посвятил больше времени, чем прежде, помощи своим единоверцам. Когда некоторые кантоны Швейцарии готовили новые ограничения против евреев, он попросил Лаватера вмешаться; Лаватер сделал это, и с хорошим результатом. Когда власти Дрездена планировали выслать несколько сотен евреев, Мендельсон использовал свою дружбу с местным чиновником, чтобы добиться разрешения.54 В 1778 году он начал публиковать свой немецкий перевод Пятикнижия; изданный в 1783 году, он вызвал новую бурю. Для написания некоторых комментариев к тексту Мендельсон привлек Герца Гомберга, который был связан с берлинскими евреями, весьма отчужденными от синагоги. Несколько раввинов запретили перевод, но он нашел дорогу в еврейские общины; молодые евреи изучали по нему немецкий язык, и следующее поколение евреев стало активно участвовать в интеллектуальной жизни Германии. В 1779 году Лессинг опубликовал драму «Натан из Вейзе» (Nathan der Weise), которую сотни читателей восприняли как возвеличивание своего еврейского друга.
