Вольтер, живший неподалеку, оценил население Швейцарии в 1767 году в 720 000 человек.1 Большинство из них обрабатывали землю или выращивали виноград, террасируя склоны почти до самых вершин гор. Развивалась текстильная промышленность, особенно в провинции Санкт-Галлен и кантоне Цюрих; в Гларусе, Берне и Базеле возникали другие центры производства; Женева и Невшатель были крупными центрами часового дела. Агенты, работавшие по всей Европе от Лондона до Константинополя (в котором их было восемьдесят восемь), развивали для Женевы экспортную торговлю, которая быстро обогатила город на Роне. Банки множились, поскольку швейцарские финансисты завоевали международную репутацию верных.
Как и везде, большинство способностей содержалось в меньшинстве людей, что привело к концентрации богатства. В целом кантоны управлялись олигархиями, которые вели себя как любой правящий класс. Патриции были щедрыми покровителями литературы, науки и искусства, но они сопротивлялись каждому шагу, направленному на расширение избирательного права. Гиббон, живший в Лозанне, обвинял бернскую олигархию в том, что она препятствует развитию промышленности в зависимых провинциях и снижает там уровень жизни, исходя из принципа: «Бедные и послушные подданные предпочтительнее богатых и непокорных».2 Неоднократно организовывались общества за отмену экономических или политических привилегий, но их сдерживали союзники — государство и церковь.3 Классовая война то и дело будоражила Женеву на протяжении всего XVIII века. С 1737 по 1762 год там царил относительный мир, но сожжение Эмиля муниципальным советом (1762) вызвало агитацию за расширение избирательного права. Руссо и Вольтер поддержали это движение, и после долгих споров патрициат уступил средним классам незначительную долю в управлении.
Таким образом, три четверти населения оставались без права голоса — «коренные» (natifs), лица, родившиеся в Женеве, но не являющиеся коренными жителями. Их также не допускали к большинству профессий, к военным должностям и к мастерству в гильдиях; им запрещалось обращаться с петициями в Большой и Малый консистории, которые управляли республикой. Зато их облагали высокими налогами. 4 апреля 1766 года делегация натифов отправилась в Ферни и попросила Вольтера помочь им добиться права голоса. Он сказал им:
Друзья мои, вы составляете самый многочисленный класс независимого, трудолюбивого общества, и вы находитесь в рабстве. Вы просите лишь о том, чтобы иметь возможность пользоваться своими естественными преимуществами. Будет справедливо, если вы удовлетворите столь умеренную просьбу. Я буду служить вам всем своим влиянием;…и если вы будете вынуждены покинуть страну, которая процветает благодаря вашему труду, я смогу служить и защищать вас в другом месте».4
Аристократия и буржуазия объединились, чтобы противостоять призыву натифов, и все, что мог сделать Вольтер, — это принять в свою промышленную колонию столько недовольных ремесленников, сколько приходило к нему (1768). В 1782 году натифы подняли восстание, которое свергло патрициат и установило представительное правительство. Но аристократы обратились к Франции, Берну и Сардинии; эти державы вмешались, восстание было подавлено, олигархия восстановлена. Натифам пришлось ждать Французской революции, которая принесла им свободу.
За треть века кантоны произвели на свет несколько личностей с мировым именем. Иоганн Генрих Песталоцци был одним из тех редких людей, которые воспринимают Новый Завет как руководство к действию. Он был согласен с Руссо в том, что цивилизация развратила человека, но считал, что реформа может быть проведена не с помощью новых законов и институтов, а путем переделки человеческого поведения с помощью образования. Всю свою жизнь он принимал детей, особенно бедных и, прежде всего, бездомных; он давал им кров и образование, а в их обучении применял либертарианские принципы «Эмиля» Руссо, а также некоторые собственные идеи. Свои взгляды он изложил в одной из самых читаемых книг того поколения. Героиня романа «Лионхард и Гертруда» (1781–87) реформирует целую деревню, стараясь обращаться с людьми так, как это делал бы Христос, и воспитывая своих детей с терпеливым учетом их природных импульсов и склонностей. Песталоцци предлагал предоставлять детям столько свободы, сколько позволят права других людей. Воспитание в раннем возрасте должно начинаться с примера, обучение должно вестись с помощью предметов, органов чувств и опыта, а не слов, идей или заучивания. Песталоцци практиковал свои методы в различных швейцарских школах, главным образом в Ивердоне. Там его посетили Талейран, мадам де Сталь и другие, после чего его теории распространились по всей Европе. Гете, однако, жаловался, что школы Песталоцци формируют наглых, высокомерных и недисциплинированных индивидуалистов.5
