Гиббон в шестнадцать лет был описан М. Павильяром как «маленькая худенькая фигурка с большой головой».101 Ненавидит упражнения и любит еду,102 Вскоре он приобрел грузность тела и лица, объемистый живот, поддерживаемый тонкими ногами; рыжие волосы, завитые на бок и завязанные сзади, нежные херувимские черты, нос пуговкой, пухлые щеки, множественный подбородок и, прежде всего, широкий, высокий лоб, обещающий «предприятия большой силы и момента», величия и размаха. Он соперничал с Джонсоном в аппетите и Уолполом в подагре. Его мошонка год от года болезненно раздувалась до размеров, которые его узкие бриджи смущающе выделяли. Несмотря на свои недостатки, он был тщеславен своей внешностью и одеждой, и в предисловии ко второму тому поместил свой портрет работы Рейнольдса. Он носил на поясе табакерку и постукивал ею, когда нервничал или хотел, чтобы его услышали. Он был эгоцентричен, как и любой человек, преследующий свою цель. Но он правдиво заявлял: «Я наделен веселым нравом, умеренной чувствительностью [но не сентиментальностью!] и естественной склонностью к отдыху».103
В 1775 году он был избран в «Клуб». Он часто посещал его, но редко выступал — ему не нравилась идея Джонсона о беседе. Джонсон слишком громко комментировал «уродство» Гиббона;104 Гиббон называл Большого Медведя «оракулом», «неумолимым врагом», «фанатичным, хотя и энергичным умом, жадным до любого предлога, чтобы ненавидеть и преследовать тех, кто не согласен с его вероучением».105 Босуэлл, не чувствуя жалости к неверному, назвал историка «уродливым, пораженным, отвратительным парнем», который «отравляет мне жизнь в нашем литературном клубе». Тем не менее у Гиббона наверняка было много друзей, ведь в Лондоне он ужинал почти каждый вечер.
В августе 1787 года он приехал из Лозанны в Лондон, чтобы проконтролировать публикацию IV–VI томов. Они вышли в свет в день его пятьдесят первого дня рождения, 8 мая 1788 года, и принесли ему 4000 фунтов стерлингов — один из самых высоких гонораров, выплаченных автору в XVIII веке. «Заключение моей работы было в целом прочитано и получило различные оценки… Однако в целом «История упадка и падения», похоже, прижилась как у нас, так и за рубежом, и, возможно, через сто лет ею еще будут злоупотреблять».106 Уже Адам Смит поставил его «во главе всего литературного племени, ныне существующего в Европе».107 13 июня 1788 года, во время суда над Гастингсом в Вестминстер-холле, Гиббон, находясь на галерее, имел удовольствие слышать, как Шеридан в одной из своих самых драматических речей ссылается на «светлые страницы Гиббона».108 Согласно неправдоподобной истории, Шеридан позже утверждал, что сказал «объемные»;109 но это прилагательное вряд ли можно было применить к страницам, а «светящиеся», несомненно, было подходящим словом.
В июле 1788 года Гиббон вернулся в Лозанну. Через год Дейвердун умер, оставив свой дом Гиббону на все время жизни историка. Там, с несколькими слугами и доходом в 1200 фунтов стерлингов в год, Гиббон жил вольготно, пил много вина и пополнял свои подагру и обхват. «С 9 февраля по 1 июля 1790 года я не мог двинуться с места ни в доме, ни в кресле».110 К этому периоду относится легенда о том, что он преклонил колени у ног госпожи де Крусаз с признанием в любви, что она велела ему подняться, но он не смог, будучи слишком тяжелым.111 Единственным источником этой истории является госпожа де Генлис, которую Сент-Бёв назвал «женщиной со злобным языком»;112 А ее собственная дочь отвергла эту историю, сочтя ее путаницей лиц.113
Французская революция нарушила спокойствие Гиббона. Революционные настроения звучали в швейцарских кантонах, и до него доходили слухи об аналогичных волнениях в Англии. У него были все основания опасаться краха французской монархии, ведь он вложил 1300 фунтов стерлингов в заем французского правительства.114 В 1788 году в неудачном пророчестве он написал о французской монархии, что «она стоит, как может показаться, на скале времени, силы и мнения, поддерживаемая тройной аристократией — церковью, дворянством и парламентом».115 Он радовался, когда Берк опубликовал «Размышления о революции во Франции» (1790); он написал лорду Шеффилду, советуя не проводить никаких реформ в британской политической структуре; «если вы допустите самое незначительное и самое умозрительное изменение в нашей парламентской системе, вы пропали».116 Теперь он сожалел об успехах философов в борьбе с религией: «Иногда я подумывал написать диалог мертвых, в котором Лукиан, Эразм и Вольтер должны были бы взаимно признать опасность выставления старого суеверия на поругание слепой и фанатичной толпе».117 Он призвал некоторых португальских лидеров не отказываться от инквизиции во время этого кризиса, угрожавшего всем тронам.118
