Он закончил главу XXXVIII и том III сноской, восхваляющей «чистую и щедрую любовь Георга III к науке и человечеству». В июне 1781 года, благодаря помощи лорда Норта, Гиббон был переизбран в парламент, где вновь стал поддерживать министерство. Падение лорда Норта (1782) положило конец Торговому совету и должности Гиббона в нем; «я был лишен удобного жалованья в 750 фунтов в год».94 Когда Норт занял место в коалиционном министерстве (1783), Гиббон попросил еще одну синекуру; он ее не получил. «Без дополнительного дохода я не мог долго и благоразумно поддерживать тот стиль расходов, к которому привык».95 По его расчетам, он мог бы позволить себе такой стиль в Лозанне, где фунты стерлингов имели вдвое большую покупательную способность, чем в Лондоне. Он отказался от места в парламенте, продал все свое безличное имущество, кроме библиотеки, и 15 сентября 1783 года покинул Лондон — «его дым, богатство и шум» — и отправился в Лозанну. Там он поселился в комфортабельном особняке вместе со своим старым другом Жоржем Дейверденом. «Вместо того чтобы смотреть на мощеную площадку в двенадцать футов квадратных, я наслаждаюсь безграничной перспективой долины, гор и воды».96 Две тысячи книг дошли до него с некоторой задержкой, и он приступил к работе над IV томом.
Первоначально он планировал закончить «Упадок и падение» завоеванием Рима в 476 году. Но после публикации III тома он «начал желать ежедневной работы, активного поиска, который придает ценность каждой книге и цель каждому исследованию».97 Он решил трактовать «Римскую империю» как Восточную, так и Западную империю и продолжить свое повествование до разрушения византийского правления в результате завоевания Константинополя турками в 1453 году. Таким образом, он добавил тысячу лет к своему охвату и взял на себя сотни новых тем, требующих напряженного исследования.
В четвертый том вошли виртуозные главы о Юстиниане и Белизарии, глава о римском праве, получившая высокую оценку юристов, и унылая глава о дальнейших войнах внутри христианского богословия. «Хотел бы я, — писал Уолпол, — чтобы мистер Гиббон никогда не слышал о монофизитах, несторианах и прочих подобных глупцах!»98 В V томе Гиббон с явным облегчением обратился к возвышению Мухаммеда и арабскому завоеванию Восточной Римской империи, и он одарил пророка и воинственных халифов всем тем беспристрастным пониманием, которое подвело его в случае с христианством. В VI томе крестовые походы стали для него еще одной волнующей темой, а взятие Константинополя Мухаммедом II стало кульминацией и венцом его работы.
В последней главе он подвел итог своим трудам знаменитым предложением: «Я описал триумф варварства и религии».99 Как и его непризнанный учитель Вольтер, он не видел в Средневековье ничего, кроме грубости и суеверия. Он изобразил разрушенное состояние Рима в 1430 году и процитировал сетования Поджио: «Это зрелище мира, как он пал, как изменился, как обезображен!» — разрушение или обветшание классических памятников и произведений искусства, Римский форум, заросший сорняками и засиженный скотом и свиньями. И Гиббон с грустью заключил: «Именно среди руин Капитолия я впервые задумал произведение, которое развлекало и занимало меня около двадцати лет моей жизни и которое, как бы оно ни было неадекватно моим собственным желаниям, я в конце концов предоставляю любопытству и откровенности публики». И в своих «Мемуарах» он вспоминал тот час неоднозначного освобождения:
Именно… ночью 27 июня 1787 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами, я писал последние строки последней страницы в летнем домике в моем саду. Отложив перо, я сделал несколько поворотов по… крытой аллее из акаций, с которой открывается вид на деревню, озеро и горы….. Не стану преувеличивать эмоции радости по поводу обретения свободы и, возможно, утверждения моей славы. Но вскоре моя гордость была усмирена, и трезвая меланхолия овладела моим умом при мысли, что я навсегда расстался со старым и приятным товарищем, и что какова бы ни была дальнейшая судьба моей «Истории», жизнь историка должна быть короткой и недолговечной.100
