Эти заключительные главы (xv-xvi) первого тома вызвали множество откликов, обвиняющих Гиббона в неточности, несправедливости или неискренности. Не обращая пока внимания на критиков, он устроил себе длительный отпуск в Париже (с мая по ноябрь 1777 года). Сюзанна Куршод, ставшая женой банкира и министра финансов Жака Неккера, пригласила его в свой дом. Теперь ей было слишком комфортно, чтобы обижаться на то, что он «вздыхал, как любовник, слушался, как сын»; и М. Неккер, отнюдь не ревнуя, часто оставлял бывших любовников одних и уходил по делам или в постель. «Могут ли они оскорбить меня более жестоко?» — жаловался Гиббон. жаловался Гиббон. «Какая дерзкая охрана!» Дочь Сюзанны, Жермена (будущая мадам де Сталь), нашла его настолько приятным, что (в возрасте одиннадцати лет) попробовала на нем свои начинающие способности и предложила выйти за него замуж, чтобы сохранить его в семье.87 В доме Неккеров он познакомился с императором Иосифом II; в Версале его представили Людовику XVI, который, как говорят, участвовал в переводе первого тома на французский язык. Его приветствовали в салонах, в частности маркиза дю Деффан, которая нашла его «мягким и вежливым… превосходящим почти всех людей, среди которых я живу», но назвала его стиль «декламационным, ораторским» и «в тоне наших исповедуемых умников».88 Он отклонил приглашение Бенджамина Франклина, написав в открытке, что, хотя он уважает американского посланника как человека и философа, он не может примириться со своим долгом перед королем вести беседу с взбунтовавшимся подданным. Франклин ответил, что он так высоко ценит историка, что если когда-нибудь Гиббон задумается об упадке и падении Британской империи, Франклин с удовольствием предоставит ему соответствующие материалы.89
Вернувшись в Лондон, Гиббон подготовил ответ своим критикам — «Оправдание некоторых пассажей в пятнадцатой и шестнадцатой главах «Истории упадка и падения Римской империи» (1779). Он кратко и вежливо разобрался со своими богословскими оппонентами, но пришел в ярость, когда разбирался с Генри Дэвисом, юношей двадцати одного года, который на 284 страницах обвинил Гиббона в неточностях. Историк признал некоторые ошибки, но отрицал «умышленные искажения, грубые ошибки и подневольный плагиат».90 В целом «Виндикация» была воспринята как успешное опровержение. Гиббон больше не отвечал на критику, кроме как вскользь в «Мемуарах», но нашел место для примирительных комплиментов в адрес христианства в своих более поздних томах.
Его написание ускорилось после потери места в парламенте (1 сентября 1780 года). Тома II и III «Истории» были опубликованы 1 марта 1781 года. Они были приняты спокойно. Вторжения варваров были старой историей, а длинные и компетентные обсуждения ересей, будораживших христианскую церковь в IV и V веках, не представляли интереса для поколения мирских скептиков. Гиббон послал предварительный экземпляр второго тома Горацию Уолполу; он навестил Уолпола на Беркли-сквер и был огорчен, когда ему сказали, что «там так много ариан, евномиан и полупелагиан… что, хотя вы написали историю так хорошо, как только можно было написать, боюсь, мало у кого хватит терпения ее читать». «С того часа и по сей день, — писал Уолпол, — я ни разу не видел его, хотя он звонил раз или два в неделю».91 Позднее Гиббон согласился с Уолполом.92
В томе II восстановлена жизнь, когда на фронте появился Константин. Гиббон интерпретировал знаменитое обращение как акт государственной мудрости. Император понял, что «действие самых мудрых законов несовершенно и шатко. Они редко вдохновляют добродетель, они не всегда могут сдержать порок». На фоне хаоса нравов, экономики и управления в разрушенной империи «благоразумный судья мог бы с удовольствием наблюдать за развитием религии, которая распространяла среди людей чистую, благожелательную и универсальную систему этики, приспособленную к каждому долгу и каждому условию жизни, рекомендованную как воля и разум верховного Божества и обеспеченную санкцией вечных наград или наказаний».93 То есть Константин признавал, что помощь сверхъестественной религии была ценным подспорьем для морали, социального порядка и правительства. Затем Гиббон написал 150 красноречивых и беспристрастных страниц о Юлиане Отступнике.
