Отчасти спасаясь от французской революционной армии, приближавшейся к Лозанне, отчасти в поисках английской хирургии, а в ближайшем будущем, чтобы утешить лорда Шеффилда в связи со смертью его жены, Гиббон покинул Лозанну (9 мая 1793 года) и поспешил в Англию. Там он нашел Шеффилда настолько занятым политикой, что тот быстро оправился от своего горя; «пациент выздоровел, — писал Гиббон, — еще до прибытия врача».119 Теперь историк сам обратился к врачам, поскольку его водянка выросла «почти до размеров маленького ребенка….. Я ползаю по ней с некоторым трудом и с большим неприличием».120 В ходе одной операции из пораженного яичка выкачали четыре кварты «прозрачной водянистой жидкости». Но жидкость собралась снова, и при повторном постукивании было извлечено три кварты. Гиббон получил временное облегчение и возобновил обеды. Вновь образовалась водянка; теперь она стала септической. 13 января 1794 года была проведена третья пункция. Гиббон, казалось, быстро поправлялся; доктор разрешил ему есть мясо; Гиббон съел несколько цыплят и выпил три бокала вина. Его охватили сильные желудочные боли, которые он, как и Вольтер, пытался облегчить опиумом. 16 января он умер, в возрасте пятидесяти шести лет.
Гиббон не был вдохновляющим в своей видимой личности, характере или карьере; его величие вылилось в его книгу, в грандиозность и смелость ее замысла, терпение и артистизм ее композиции, светлое величие целого.
Да, слова Шеридана были верны. Стиль Гиббона настолько светел, насколько позволяет ирония, и он проливал свет везде, куда бы ни обращался, за исключением тех случаев, когда предрассудки затемняли его взгляд. Его дикция была выработана изучением латыни и французского; он находил простые англосаксонские слова неподходящими для достоинства его манеры, и часто он писал как оратор — Ливи, отточенный сатирой Тацита, Берк, одаренный остроумием Паскаля. Он балансировал между положениями с мастерством и восторгом жонглера, но играл в эту игру так часто, что иногда она доходила до монотонности. Если его стиль кажется напыщенным, то он соответствовал размаху и великолепию его темы — тысячелетнему крушению величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Порочные грехи его стиля теряются в мужественном марше повествования, энергичности эпизодов, обличительных портретах и описаниях, магических итогах, которые охватывают столетие в одном абзаце и соединяют философию с историей.
Взявшись за столь обширную тему, Гиббон счел оправданным сузить ее рамки. «Войны и управление государственными делами, — говорил он, — вот главные предметы истории».121 Он исключил историю искусства, науки и литературы, поэтому ему нечего сказать о готических соборах или мусульманских мечетях, об арабской науке или философии; он короновал Петрарку, но обошел стороной Данте. Он почти не обращал внимания на положение низших классов, на подъем промышленности в средневековом Константинополе и Флоренции. Он потерял интерес к византийской истории после смерти Ираклия (641). «Ему не удалось, — по мнению Бьюри, — осветить тот важный факт, что [до] двенадцатого века [Восточная Римская] империя была оплотом Европы против Востока; он также не оценил ее значение в сохранении наследия греческой цивилизации».122 В установленных рамках Гиббон достиг величия, связав следствия с естественными причинами и сведя необъятные материалы к разумному порядку и ориентирующей перспективе целого.
Его эрудиция была огромной и подробной. Его сноски — это сокровищница знаний, сдобренная остроумием. Он изучал самые сложные аспекты классической древности, включая дороги, монеты, весы, меры, законы. Он допускал ошибки, которые специалисты исправили, но тот же Бьюри, который указал на его ошибки, добавил: «Если принять во внимание огромный диапазон его работы, его точность поражает».123 Он не мог (как профессиональные историки, ограничивающие себя небольшой областью предмета, места и времени) зарыться в ненапечатанные первоисточники; чтобы выполнить свою работу, он ограничился печатными материалами и частично полагался на вторичные авторитеты, такие как «История сарацин» Оккли или «История императоров» и «История экклезиастики» Тиллемона; некоторые из авторитетов, на которые он опирался, сегодня отвергнуты как не заслуживающие доверия.124 Он честно указывал свои источники и благодарил их; так, когда он вышел за пределы времени, рассматриваемого Тиллемоном, он сказал в сноске: «Здесь я должен навсегда расстаться с этим несравненным гидом».125
