В советских туристских группах атмосфера шпионофобии, по всей видимости, искусственно поддерживалась не только с целью минимизации утечки информации о реальном положении дел в Советском Союзе, но и для эмоциональной консолидации членов группы перед лицом общего врага, который в данном случае изображался в виде агента иностранных спецслужб. Однако в сознании советских туристов также незримо присутствовал образ «личности в штатском» – сопровождавшего группу работника советских спецслужб (которого в поездке в соцстрану на самом деле могло и не быть), и это заставляло их сдерживаться в своих словах и действиях, а также сознательно ограничивать контакты с иностранцами.
В целом следует отметить, что если градус шпионофобии был наиболее высок при посещении капиталистических государств, то наибольшее число «бытовых» нарушений (злоупотребление спиртными напитками, интимные связи с иностранцами и другие проявления несдержанности в поведении) все же приходилось на страны народной демократии. Отчасти это объясняется менее жестким отбором претендентов на путешествие, отчасти – поведенческими клише советских туристов, которые не ощущали большой разницы между советской действительностью и реальностью стран социалистического лагеря. Особенно отличалась здесь дружественная и близкая во всех отношениях Болгария. В значительной степени это касалось и теневых экономических практик советских туристов, о которых более подробно будет рассказано в следующей главе.
Опасения советских функционеров, что «очень часто у советских туристов возникает неправильное представление о жизни народа того или иного государства»[667], заставляли периодически поднимать вопрос о максимальном сокращении общеознакомительных поездок советских туристов в капстраны и целесообразности «развивать поездки советских туристов специализированными группами с научными или профессиональными целями»[668]. Но существенное расширение туристского потока из СССР вовлекало в зарубежные поездки различные категории населения[669], что на практике несколько снижало уровень требований к кандидатам на эти поездки. Отчасти это объяснялось тем, что запреты стали частью механизма самоограничения советского человека. Но, входя в кровь и плоть, регламентация принимала характер специфического ритуала, негласного договора власти и населения о соблюдении хотя бы основных правил поведения, главными из которых оставались политическая бдительность и идеологическая выдержанность. На закате советской эпохи власть продолжала регламентировать «кодекс поведения», но границы запретов (особенно в отношении шопинга) становились все более зыбкими и подвижными.
Значительная часть нарушений, совершенных советскими гражданами за рубежом, была связана с микропрактиками потребления и являлась реакцией на их соприкосновение с ценностями западного потребительского общества[670]. Общеизвестно, что в СССР импортные товары, особенно произведенные в капиталистических странах, пользовались огромным спросом, считались модными и престижными. Например, философ из Санкт-Петербурга Елена Травина так вспоминает о «чудесных» свойствах западных вещей в условиях позднесоветской действительности: «Предметы, чудом попавшие из-за границы, производили невероятное впечатление. Советские вещи составляли некую плотную и однородную среду. И когда вдруг какой-нибудь предмет оттуда пробивал этот серый занавес, как метеор, – со свидетелем этого чуда мог случиться шок. Я думаю, что свою первую импортную вещь запомнили многие. Во всяком случае, для многих девочек той эпохи высокие финские сапоги на молнии оставили воспоминание в эмоциональном плане не меньшее, чем первая любовь»[671]. О «магическом» воздействии зарубежных вещей на советского человека говорят и другие источники. Одна бывшая туристка, совершившая поездку в ЧССР в 1979 г., вспоминает, что больше всего ее потрясли яркие, разноцветные ранцы, которые были у каждого чешского школьника[672].
Поэтому любая поездка за рубеж, в том числе с туристскими целями, рассматривалась участниками как возможный канал приобретения импортных вещей для себя, родственников и знакомых, а в некоторых случаях – и для последующей перепродажи на черном рынке. Именно привезенные заграничные вещи, а отнюдь не увиденные достопримечательности часто рассматривались как доказательства успешности поездки. За вопросом «Куда ездил?» неизбежно следовал едва ли не более важный с точки зрения советского обывателя вопрос: «Что привез?».
