Она вернулась в номер, очень волнуясь. С необъяснимой претензией в голосе рассказала, как местный украл две сумки у русских туристок прямо на пляже. На скутере ехал по тротуару, остановился напротив, резко перемахнул через перила – секунда – и он уже обратно там, только с их сумками. Она встретила его взгляд, поймала жуткую полуулыбку – и он уехал.
Она ничего не могла поделать.
Она бессильна.
Испугана и в гневе.
Я пожал плечами, сказал, что мне все равно здесь очень нравится.
От этого место не кажется менее хорошим для отдыха.
Редко где есть и море, и город, и горы, и цены.
Его работа тоже заслуживает уважения, она опаснее и труднее, чем наши: в моем случае – петь реп, писать, издавать, редактировать книги; в ее – владеть убыточным кафе и готовить еду для питерских модников. Наверняка он бы поменялся с нами.
Остаток дня говорили мало, отвечали друг другу односложно. Погода все хуже, и скоро уже не будет возможности купаться. Но можно ходить в горы, там никого нет, и оттуда открывается отличный вид. Она не любит горы, боится к ним подойти. Завершается месяц ее пребывания здесь, и мы еще ни разу не были близки как мужчина с женщиной, кажется, мы просто пытаемся пересидеть друг друга.
На несколько дней установилось бабье лето, и мне неожиданно написал Зоберн. Я приехал на встречу на полчаса раньше, сидел в центре под памятником Пушкину. Легкое похмелье стало привычкой, и оно не мешало радости от хорошего дня. Я был отлично одет, выбрит, подстрижен, у меня на днях вышел альбом, и о нем в сети появлялись сплошь восторженные отзывы. «Это не музыка, это – философия». Или «„ночные грузчики“ – по-настоящему новое слово в искусстве». «Современные поэты Енотов и Алехин записали по-новому мозгодробительный альбом». «Отцы экзистенциального хип-хопа» – кажется, нас даже стали так называть. Еще по случайности примешивали к жанру «абстракт хип-хоп», но это нам не очень нравилось. Говорят, абстрактное мышление – это очень даже хорошо, но в нашем альбоме как раз не было ничего абстрактного. Даже мой отец написал, что чувствуется проделанная работа и что он не ожидал от меня (нас) такого уровня стихов.
Так что удавалось справляться с похмельем, имелись костыли из признания и лести. Оставалось еще немного денег от последней зарплаты, и я думал их сегодня пропить.
– Давно ждешь? – спросил Зоберн.
– Да не особенно. Я же почти всегда приезжаю раньше.
– Синдром провинциала? – усмехнулся он. На нем были очки, туфли и дурацкая джинсовка. Так и должен был выглядеть писатель в моем понимании.
Мы пошли гулять, и Зоберн рассказал, как скатался в США. Я тоже подавал заявку на участие в этой программе. Суть была в том, чтобы выбрать самого великого русскоязычного писателя до тридцати пяти. Конечно, этот жук обыграл меня. Обошел всех, чтобы опозориться.
– Выиграл, но и не выиграл, – заржал Зоберн. Он так напился в самолете, что стал приставать к пассажирам со всем своим литературным величием.
– Это как? Хуй показывал, что ли?
– Что-то вроде этого, Алехин. Но мое величие не только в хуе.
В общем, Зоберна не выпустили даже из аэропорта – отправили обратно в Россию. Но он казался радостным, ни о чем не жалел.
– Как же так, – сказал я. – Думал, в Литературном институте вас научили прогибаться.
– Я тебя не для этого позвал.
Мы взяли коньяк, сели в сквере на лавочке, и Зоберн рассказал, зачем решил встретиться со мной. Замаячила книжная серия.
– Группа издательств «Аттикус», слышал?
– Неа. Знаю скейтерскую фирму «Аттикус», как раз сейчас коплю на гоповку.
– А, невежда. Короче, это почти та же контора, что издавала «Азбуку». Такое знаешь?
– Это конечно.
– Серия будет называться «Уроки русского». Я – куратор и редактор. Буду вести проект целиком.
– Крутой. В чем концепция?
