— Мы не какие-нибудь звери в зоопарке, чтобы наблюдать за нашей жизнью, — я бросила кровавый ватный диск на стол и поднялась с места, чтобы убрать аптечку обратно в шкаф. — Ты не можешь просто бросить в прохожего камень и следить за его реакцией.
— Я не кидался камнями! Если ты не заметила, то это мне влетело.
— Видимо, заслуженно.
— Слушай, я не хотел тебя обидеть, — он, опираясь рукой о стол, медленно приподнялся. — Просто…
— Просто ты вырос в доме, куда каждую неделю не вваливается полиция в поисках наркотиков, где по утрам пекут оладья, ужинают в семь вечера, и родители не пытаются зарезать друг друга кухонным ножом. Спорим, у тебя даже была железная дорога и большой дрессированный лабрадор?
— Кот, — сказал он.
— Что?
— У тебя есть кот, — улыбнулся он, глядя мне за спину.
Я оглянулась и увидела нашего кота Тони, равнодушно вылизывающего переднюю лапу на кухонном ящике.
— Это не кот, а исчадие ада. Он всех ненавидит и уже четвертый год продолжает думать, что это
Артур все же подошел к шкафу и начал почесывать Тони за ухом. Тот через пару секунд уже блаженно прикрыл глаза и начал довольно урчать, изредка подергивая лапами.
— О господи, — я настороженно рассматривала морду кота. — Это чудовище умеет издавать не только шипящие и воющие звуки. Ты, что, экзорцист?
Артур, кажется, не обратил на мои слова никакого внимания, потому что следом выпалил:
— У меня правда была железная дорога. И много животных, — он грустно улыбался, все еще поглаживая кота. — У меня даже был пони и квадроцикл — в общем, все, что только мог захотеть ребенок в любом возрасте. Родителям всегда было проще съездить в торговый центр, чем провести со мной хоть пять минут свободного времени.
Я присела на кухонную тумбу, поставила ноги на ободранную обивку деревянного стула и наконец рассмеялась.
— Я сказал что-то смешное?
— Извини, — все еще смеясь, выдавила я. — Ты, что, правда хочешь поговорить со мной о своей «дерьмовой» жизни? Со
Он облокотился спиной о кухонный шкаф, на котором заснул Тони, и скрестил руки на груди.
— Оглянись, — я жестом обвела столовую. — У меня в детстве не было пони, зато у меня была украденная из столовой вилка, которой в приюте можно было царапать тех, кто пытался отобрать у меня завтрак. И квадроцикла у меня тоже не было, я ездила на метро, где изо всех сил нужно держаться за свое имущество, потому что его в любую секунду могли стащить.
— Мой пони умер от головной опухоли, — Артур подошел ближе ко мне и опустил руки на спинку стула напротив моих коленей.
— Я жила в детском доме, приятель. Опухолей, смертей и инцеста там было больше, чем в «Игре престолов».
— Я учился в пансионате, где целую ночь провел подвешенным вверх ногами к карнизу четвертого этажа, — его глаза горели каким-то непонятном азартом, и с каждым словом он приближал свое лицо все ближе к моему.
— Хорошо, наверно, прохлаждаться на свежем воздухе? Потому что я упала с четвертого этажа и сломала себе два ребра, — я практически видела яркие пятнышки на радужке его глаз, так близко ко мне он находился.
— Я видел труп человека, — он повел бровью, как бы спрашивая «ну и что ты на это ответишь?»
Я лишь расплылась в победной ухмылке.
— Бедняжка, до сих пор отходишь от моральной травмы, верно? — я состроила сочувствующее выражение лица. — Родители, скорее всего, никогда не заставляли тебя быть посредником в сделке при передачи наркотиков? — мне было девять лет, когда Джек обвесил меня почти фунтом героина и сказал отдать его одному джентльмену в темном переулке, Джек наивно полагал, что никто не заподозрит ребенка. — Полиция появилась очень неожиданно. Началась перестрелка, и мне крупно повезло схватить пулю, — я отвела воротник водолазки, показывая Артуру заметный шрам у основания шеи, рядом с ключицей. — Пара дюймов в сторону, и мой труп бы уже давным-давно гнил под землей на местном кладбище.
Брови у парня удивленно взметнулись вверх. Он уставился мне в глаза, высматривая в них ложь, а я не отводила взгляда, потому что говорила чистую правду.
— Ну и ну, — покачал головой он. — Можно мне…? — он указал пальцем на мой шрам.
— Валяй, — равнодушно пожала плечом я.
Шрам был продолговатым и чуть выпуклым, довольно выделяющимся даже на фоне моей бледной кожи. Слава богу, я живу с ним уже слишком долго, чтобы комплексовать по этому поводу. Ходить без отметин в гетто — это все равно, что не уважать с древности сложившиеся здесь традиции. Мы все тут ходим покалеченными, морально, физически и экономически. В идеале у меня должно не хватать какой-нибудь из конечностей или внутреннего органа, но шрам тоже сойдет.
Теплые пальцы прошлись по белесому следу, чирканувшему полосу поперек моей шеи, и от этого прикосновения по всему телу у меня побежал табун мурашек. Слишком много заботы и осторожности было в его движениях, и дыхание прямо мне в щеку сбивало с толку, заставляя сердце стучать быстрее привычного ритма.
— Ладно, ты выиграла, — улыбнулся он рядом с моими губами. — Твоя жизнь дерьмовее моей.
