Наши с Артом плечи соприкасались, а моя коленка практически лежала на его бедре. Я не из тех людей, кто близко подпускает к себе незнакомцев, физически я могу контактировать только с теми людьми, которым по-настоящему доверяю, но сидеть так близко к Арту не казалось чем-то распутным или неправильным. Я не удивлена, что этот парень умудрился понравиться даже Тони. Было в нем что-то притягательное, необычное. И дело даже не в акценте. Каждую точку соприкосновения наших конечностей обдавало теплом, и мне хотелось льнуть только ближе, чтобы целиком согреться.
— А у тебя не только оружие припрятано, — он вдруг поднялся с кровати и прошел к винтажному стеганному креслу в углу комнаты и поднял с него лежащее там укулеле(*).
— Я одолжила его на время.
— И как давно оно у тебя? — спросил Артур, оглядывая мелкие царапины и потрескавшиеся наклейки на корпусе инструмента.
— Семь лет? — задумалась я. — Может, восемь. Точно не помню.
— Ты точно умеешь пользоваться чьей-то щедростью, — усмехнулся Даунтаун.
— Ага. Если подумываешь что-нибудь мне одолжить — не стесняйся.
Вообще-то, я не люблю, когда кто-то трогает мою миниатюрную гитару, но сегодня, по какой-то причине, решила сделать исключение ради этого недобританца.
— Сыграешь что-нибудь?
— Только за наличку, — улыбнулась я.
— Но меня обчистили.
— Не повезло тебе. Приходи, когда перестанешь бедствовать, — я хохотнула, забирая гитару из его рук и возвращая ее на место.
— Ты вымогательница, Рузвельт, — он встал вслед за мной и поймал меня за запястье, которое казалось слишком тонким, потому что буквально тонуло в его длинных пальцах.
Мы стояли посреди комнаты рядом с окном, на стекле которого бледными огоньками отражался светильник, горящий на прикроватной тумбочке.
Артур перебирал мои обернутые пластырем пальцы в своей руке и усмехался самому себе. А сердце у меня было готово галопом скакать по организму.
— Почему «Рузвельт»? — спросила я.
— Почему «Даунтаун»? — припомнил он прозвище, придуманное мной.
— Потому что ты из Даунтауна. А Рузвельт?
— Теодор Рузвельт, — пояснил он.
— Это тот, у которого прическа как у Обри Бердсли?
— Да, — усмехнулся он. — А еще тот, который был самым молодым президентом за всю историю Америки, натуралистом и борцом за социальную справедливость.
— Но ведь у нас с ним ничего общего!
— Это ты так думаешь, — Артур рассеянно провел пальцем по шраму, выглядывающему из-под футболки.
Он посмотрел мне в глаза, хотя сомневаюсь, что он увидел что-то без очков при этом слабом освещении, а затем резко выпустил мою руку из своей и прошел в ванну, так ничего и не объяснив.
Вода пошуршала какое-то время, а затем мы уже улеглись спать. Я ворочалась на кровати, пытаясь найти удобное положение, но все никак не могла заснуть. Вместо этого я думала об Артуре и о том, как ему, наверно, тяжело сейчас жить с отцом, который когда-то предал их семью. Я как никто другой знала, какого это — разочаровываться в своих никчемных биологических родителях, поэтому боль даунтаунского мальчишки на какое-то мгновение стала болью пятилетней девочки, плачущей на кровати в детском приюте.
Но я все же обрела новую семью, научилась доверять людям и оставила все предательства позади. Артуру такой возможности не представилось.
Устроившись на боку, я закинула руки и ноги на длинную ярко-красную подушку, а затем свесила лицо вниз к Артуру, который с закрытыми глазами лежал на спине, сложив руки на груди.
Он был так сильно похож на Дракулу в этой позе, что я чуть не закричала. Перевернувшись обратно на спину, я еще немного посверлила потолок взглядом и не выдержала:
— А как тебе больше нравится — «Арт» или «Артур»? Или «Даунтаун»?
Он думал всего на пару секунд.
— Артур.
— Хорошо.
Я еще немного повозилась с одеялом и собрала под головой гору подушек.
— Даунтаун? — тихо позвала я.
— М? — сонно отозвался он.
— Ты выиграл.
— Выиграл что?
— Награду за дерьмовую жизнь.
— Я, наверно, правда ужасно выгляжу. Может, та кишечная палочка вашего родственника была не последней?
— Вполне возможно, — я улыбнулась. — Но болеть может не только от кишечной палочки, понимаешь? Иногда есть и другие шрамы, просто они спрятаны глубже и саднят гораздо сильнее.
Я услышала, как он нервно кашлянул, а затем усмехнулся.
— Извини, я не приготовил речь победителя, — послышалось снизу.
— Ты выиграл первый раунд, Даунтаун, но не войну.
— Это мы еще посмотрим.
Мы ненадолго замолчали, погружаясь в звуки незамолкающих детройтских улиц за приоткрытым окном.
— А тебе как больше нравится. Теодора, Тэдди или Рузвельт?
— Тэдди, — я сильнее прижалась к подушке. — Лучше просто Тэдди.
— Хорошо, — даже не глядя, я могла определить, что он ухмылялся.
У меня вообще отличный слух, потому что я уловила шепотом добавленное «Рузвельт».
И поделом мне. Все-таки я первая начала эту игру.
Утро в «Крузе» начиналось так же, как и сотни предыдущих.
