Господи, сколько слов сказано за жизнь. На десять фильмов хватило бы. А начинаешь писать-снимать — молчание. Пустота. Вот двое плывут в лодке, молчат. Снимаешь их, снимаешь. И вроде длиннота ужасная, а хочется еще. Чтоб еще вот так плыли и молчали, и смотрели. Это была как раз одна из тех сцен в последнем фильме, которую долго высмеивали критики. Тоже мне. Ценители. Не всякой жизни хватит на пятнадцать минут такой вот лодки с молчанием.
Вязов заткнул внутренний монолог, хватанул чая и обжёг рот. За дверью послышалось шевеление, шорох пакетов. Стукнув дверью, сосед вошел в свою квартиру.
Ванна наполнилась, а тапок плавал сверху, не желая тонуть. Он покачивался как отважный корабль на бурлящих волнах. Вязов выключил воду, присел на корточки рядом, толкнул тапок. Тот поплыл, оставляя по бокам волны. Потом уткнулся в блестящую белую стену. Вязов развернул его и ткнул снова. Тапок поплыл. От воды шел пар. Было тепло и сонно. Вязов перекинул ноги и лег в воду, положив «корабль» на грудь.
«Наверное, я е*анулся», — подумал Вязов, с детским облегчением засыпая.
Он был уверен, что потом его растолкают и скажут, что всё. Что неправильный отросток удалили, и он теперь как все. Хороший, здоровый мальчик. И впереди у него большая и счастливая жизнь.
В Москву Мишка поехал потому, что сломал ногу. Первый раз он сломал ее в три года, когда отец и мать еще жили вместе. Потом в пять лет, когда они с матерью поселились в деревенском доме. Тогда врачи долго советовались, глядя на снимки, и рекомендовали наблюдать за костью. И вот, спустя два года, Мишка пошел в первый класс, упал на скользком кафельном полу в школе, и кость треснула в том же месте. После нескольких дней переговоров было решено отправить его на обследование в Москву. В местный аэропорт его привезли бабушка и мать. Там ему купили мороженое, и он долго сидел с костылями в углу, а бабушка и мать смотрели на светящееся табло. Потом бабушка сказала:
— Прилетел.
Мать засуетилась, стала приглаживать волосы и покрылась розовыми пятнами, что с ней случалось от волнения.
Вскоре к ним подошел, улыбаясь, высокий и статный человек, Мишкин отец. У него был красивый голос. Рейс уже объявили, мать передала Мишкины бумаги и снимки и сумку с едой. Еду отец сунул назад.
— Уж как-нибудь его прокормлю, — сказал он, подмигнув Мишке, и красиво, раскатисто засмеялся.
— Котлеты хоть возьмите, — сказала бабушка, но отец уже легко подхватил одной рукой Мишку, другой — сумку и костыли, и они пошли на посадку.
В зале вылетов отец снова купил Мишке мороженое, усадил его за столик у большого окна и спросил:
— Ну как ты, сын?
— Нормально, — отвечал Мишка, вежливо улыбался и лизал мороженое.
— Как в школе?
— В школе нормально, — отвечал Мишка.
Отцу много звонили, интересовались, в Москве ли он и будет ли на каком-то вечере. Отец говорил со всеми ласково и отвечал: «Да, вечером буду в Москве, сына везу» — и весело поглядывал на Мишку.
В самолете было интересно, Мишка не заметил, как долетели. Потом долго ехали на машине по длинным улицам сквозь черноту, освещенную высокими яркими фонарями. Наконец такси остановилось у дома, больше похожего на музей, с двумя колоннами у входа, и они вышли.
В квартире было красиво, как в ресторане: большой зал, переходящий в кухню с барной стойкой, много картин и фотографий на стенах, высокие потолки с люстрами, как в театре. Мишка стоял, опершись на костыли и раскрыв рот.
— Ты жил здесь, когда был совсем маленький. Не помнишь? — спросил отец, весело нарезая бутерброды.
Мишка помотал головой. Но что-то смутно вырисовывалось в памяти. Пол. Он помнил этот пол. Блестящий, с плиточками наискосок. Как он бежит, бежит, потом падает. И еще громкий крик. Разбитая посуда. Белые осколки на полу.
— Ну, иди чай пить, — сказал отец.
И когда Мишка уселся за стол, снова спросил:
— Как ты?
Мишка отпил чай и собрался рассказать отцу все более подробно, но у того зазвонил телефон, и он, глянув на экран, ушел разговаривать в другую комнату. Мишка доел бутерброд, заскучал. Прислушался к разговору. Отец называл кого-то зайчиком.
Наконец он вернулся и поставил Мишке мультики на большом телевизоре. Пока Мишка замер перед огромным экраном, отец принес полотенце и ярко-голубое белье и застелил тахту в углу.
— В душ пойдешь? — спросил он.
Мишка замотал головой.
Мама и бабушка перед отъездом терли его мочалкой в четыре руки. Мол, мало ли, может, сразу в больницу положат. Как будто в больнице нет воды.
— Ну как знаешь. Решай сам, — сказал отец, и Мишке это очень понравилось.
Он смотрел мультики допоздна и не заметил, как уснул.
Утром приехал седой старик в строгом костюме, Мишкин дед. Он говорил с Мишкой ласково, но лицо его оставалось строгим.
Мишку заставили мыть ноги, долго собирали, долго рылись в сумке в поисках чистых носков. Наконец выехали на блестящей черной машине с шофером.
Москва как картинка поползла за окнами. Дед сидел на переднем сиденье вполоборота к Мишке и посматривал на него.
— Ну, как вы там, Миша, живете? — спросил он.
