С утра прижарило, и мы докатились до гнилых разборок из-за хлеба и воды. К диалогу подключилась Варя, мама этого не вынесла и кинула в нее стаканчиком с кофе. Кофе медленно растекался по веранде, а мама быстро удалялась в сторону своего дома. На доме сидели рабочие, которые меняют крышу, и с упоением наблюдали за нами. Их черные от загара лица были одухотворены происходящим. С них можно было писать картину «Киргизские рабочие в итальянской опере» или что-то типа того.
Несмотря на то, что отчим заплатил киргизам за работу, он принимает активное в ней участие. Худой, одетый в лохмотья, он выглядит как самый изможденный и оборванный рабочий. Распознать в нем заказчика невозможно. Любуюсь отчимом.
Вскоре обиженная мама возвращается, потому что сидеть в доме с разобранной крышей и киргизами над головой, которые хреначат молотками по железу — это еще хуже, чем с нами. Сажусь за компьютер.
— Уйми своего охамевшего ребенка! — спустя десять минут кричит с веранды мама.
— Бабушка первая начала хамить! — кричит Варя. — У меня уже голова на нервной почве чешется!
— Может, у тебя вши? — веселится бабушка и начинает копаться в Варькиных волосах.
Общение с родственниками — это как все время вкладывать друг другу перста в незакрывшиеся раны. И больно, и страшно. И жизнь бьется живым нервом. И любовь бьется. И человек весь бьется, как мелкая, глупая рыба в пальцах.
По утрам здешняя природа выкатывает в небо такую ядреную звезду по имени Солнце, что под ней все корчится и съеживается, быстрее живет и стареет. Едешь по полю в плюс сорок, пыль белая столбом, живое спекается с мертвым, люди бредут с остановившимися лицами, и только красиво очерченное облако висит вдалеке, будто и не бывает красоты без мучения. И кажется, что текст, живой и плотный, бьет из потрескавшейся земли всюду, куда ни ткни. Вот только сядь и пиши, сядь и пиши. И, пережив еще один невыносимый день, садишься перед белым листом. А он пуст и красиво очерчен, как то облако. И будто кто-то так тебя и задумал. Чтобы пыльный и измученный солнцем ты сидел перед пустым белым листом. И всё.
Когда мы с Варькой вернулись из кино, с соседского участка доносилось хоровое пение. Мужчины и женщины довольно слаженно пели под магнитофон:
«Не было печали, просто уходило лето, / Не было разлуки — месяц по календарю, / Мы с тобой не знали сами, что же было между нами, / Просто я сказал, что я тебя люблю…»
Вот напишешь сценарий про лето в деревне, вставишь туда такой хор, и тебе скажут: «Что это за театральная херня? Ты когда в деревне последний раз была?»
В деревне никаких лишних диалогов. Вот бабка с костылем выкатила тележку с мусором и поставила прямо посередине дороги. Тут я еду. Высовываю голову и говорю:
— И как мне теперь проехать?
— Тут едь, — бабка чуть двигает телегу и показывает на траву на обочине.
— Так у вас там гвозди и пни, колесо проколю.
— Едь, — говорит бабка и по ее лицу вижу, что телегу убирать она не будет.
Проезжаю по обочине.
— От, — говорит бабка мне вслед.
И всё.
Соседи относятся ко мне недоверчиво, но с почтением. И не потому, что я что-то там пишу. А потому что я пью много натурального кофе. С утра мелю на веранде и варю. Одна дама даже приходила узнавать, что за сорт такой. Чтоб себе купить и «тоже омолаживаться».
А на дурацкие вопросы деревня вообще отвечать не будет. Вот спросите деревню: «Быть или не быть?» Деревня посмотрит на вас как на идиота, сморкнется в одну ноздрю, руку о карман оботрет и пойдет крышу чинить. Чтоб зимой на голову не текло.
Неделю к нам ходила кошка, и я ее подкармливала. Сегодня, когда пошел дождь, она пришла и прошмыгнула в дом. И я ее прогнала. Потому что кошка неизвестно какая. Может, у нее лишаи и страшные болезни. И мы все облысеем и умрем. А так — никогда.
Кошка удивилась. Она долго сидела на тропинке и смотрела на меня. Маленькая белая кошка в зеленой траве. Очень аккуратно сидела, обвив хвостиком передние лапки. И это было особенно невыносимо.
Битва с деревней продолжается.
Во время покраски окна на втором этаже чуть из него не вывалилась. После чего поняла две важные вещи:
Чуть позже я поняла третью вещь:
Приезжал с ночевкой отец. Уперся, что будет спать на веранде, а не в доме. И вот все улеглись в большом просторном доме, и только мой маленький худой отец лежал на полу веранды в спальном мешке, с фонариком в руке и трагически смотрел в небо. В свете фонарика роились комары и мошки.
Я подумала, что он обиделся (предварительно была дурацкая история с тапками), и еще раз попросила его пойти в дом. Он интеллигентно, но очень твердо сказал, что будет спать здесь. Чем дольше я его уговаривала, тем тверже он отказывался и начал злиться.
