Варька берет флейту и начинает играть. С ошибками и неправильными паузами. Мелодии, которые я слушала семь лет, но так и не удосужилась запомнить, кто автор. Солнце садится за яблони. И кажется, что мы все попали в борозду какой-то глупой и запиленной пластинки, которую крутят каждое утро снова и снова. Но все равно это — музыка, которая когда-нибудь оборвется. И ты ненавидишь её за то, что она повторяется, и любишь за то, что она кончится.
Пережив еще один жаркий день, ты выходишь в шестом часу и идешь к Дону. Впереди желтющее поле и тополя, и домики с красными крышами. Красота слишком приторная для фотографий, но веселая вживую. Спускаешься к воде и не узнаешь пляж — все заросло, и текут быстрые и непрозрачные воды. Мимо и зло текут. И плыть нельзя, потому что унесет и не выберешься. И дурная такса, которая здесь с толстой хозяйкой, все время подходит к тебе сзади, щерится и нюхает ноги. И ты заходишь по пояс, боясь, что если лечь на воду, уплывут тапки. Тут все купаются в резиновых тапках, потому что иначе порежешь ноги. Выходишь, и жирные оводы кружатся над верхней, потной частью твоего тела. И такса с противной мордой опять нюхает ноги и опять сзади. И какие-то мужички в пестрых плавках спрашивают, хороша ли водичка. И улыбаются, будто это место отдыха.
Идешь назад, в гору. Входишь в подсолнуховое поле, которое выше тебя. Из-за облака выкатывается солнце и начинает так жарить, будто ему неизвестно, сколько времени. И ты чувствуешь, как взмокли волосы под шляпой, и идешь по потрескавшейся от жары черной земле. Идешь мимо заграждений, где дачники с остановившимися от мучения лицами поливают пышные свои и жалкие овощи, высаженные рядами. И вот тут. Вдруг. Нападает на тебя такая незнакомая бабья злость, будто жить тебе тут вечно, ходить под этим злым солнцем на мутную реку, отвечать дуракам с пивом, что водичка хороша, и жить-жить-жить в этой земле, пока не умрешь. И чувствуешь ты, что вся земля тут пропитана этой бабьей яростью. Всходят на ней поля, краснеют помидоры, гнут ветки яблони и вишни. И подо всем этим проступает заскорузлость, изможденность и какая-то вековая спекшаяся мука человеков и растений. И тогда понимаешь, что все. Пора в Москву.
— Посмотрела прогноз погоды на следующую неделю, — сообщаю за обедом я. — Будет очень жарко. Мы уезжаем в Москву.
— Поступки нормального человека не могут зависеть от погоды, — говорит мама.
— Почему это?
— Потому что он не сраная птица.
— Если человек живет в поле, то могут.
— Этот прогноз сто раз в день переписывают. Ты будешь ездить туда-сюда за хорошей погодой?
— Человек должен стремиться находиться там, где ему хорошо. Плюс тридцать два — это не мой климат. У меня мозги отключаются.
— Они у тебя в любом климате отключаются. А дом когда будешь докрашивать?
— Не знаю. И так по вечерам ноги болят.
— Построили дом. Пусть его теперь плесень ест.
— Мама.
— Что?
— Я сраная птица.
Поехали с мамой и Варькой на пруд в Репное. Собирались долго, поэтому приехали к вечеру. И обалдели. Берег пруда, представляющий из себя вытоптанный чернозем с чахлой травой, а также прилегающая часть воды кишели бледными телами и являли собой центральный элемент триптиха «Сад земных наслаждений». Люди поглощали и были поглощаемы, ущемляли и были ущемляемы. В центре композиции девочка прорыла песок до перегноя, и в прибрежные воды, и без того мутные, вливался веселый черный ручей. Рядом ползал папа в семейных трусах и счастливо приговаривал: «Копай, Машенька, копай». Прямо как папа Паганини из советского фильма, который, умирая, кричал: «Играй, сынок!»
— Какое столпотворение! — воскликнула мама и прижала к себе добротную белую сумку.
Мы вышли из машины и разделись. Раздевшись, мама продолжала прижимать к себе сумку.
— Оставь ее в машине, и пойдем купаться, — сказала я.
— Нет. Она будет привлекать внимание.
— Положи ее в багажник.
Мама с сомнением посмотрела на багажник:
— А вдруг машину угонят? Вы швыряете ключи где попало.
— Тогда положи сумку под машину, — сказала я. — Машину угонят, а твоя сумка останется.
— Я пойду с сумкой, — сказала мама. — Будем купаться по очереди.
— Давай прикроем ее полотенцем, да и все.
— В этой сумке вся моя жизнь: кошелек, паспорт, кредитные карты.
— Зачем ты взяла её с собой?
— Машинально.
— Учти, мы будем долго плавать, — сказала я.
Мы с Варькой бросили вещи у куста крапивы и, пробившись сквозь лоснящиеся тела купающихся, поплыли к другому берегу. Мама стояла в лучах заката, величественно расставив ноги, и смотрела, как мы уплываем все дальше. У маминых ног белела добротная сумка, в которой была вся её жизнь…
