— Я поняла: судить надо жертву, а не насильника: «Ваша честь, эта падшая женщина спровоцировала истца, нарочно появившись в парке поздно ночью. Желая нанести травму потерпевшему, надела плотную одежду. Вот заключение врача о глубоких ссадинах, полученных истцом во время разрывания белья обвиняемой. Более того, с каким цинизмом она терпела удушение, лишь жалкие хрипы вместо сладостных воплей!»
Александр Петрович довольно рассмеялся:
— Ты одна меня понимаешь.
На очередной исповеди Ольга решила обсудить некоторые философские вопросы и заодно проверить странные совпадения с цифрами. Если она услышит произнесенную рядом цифру «три», то дело плохо, и всё происходящее — не случайность. Её чистая душа захватывается бесами. И что тогда делать? Искать защиты у церкви? Но она и так ходит сюда как на работу. К счастью, никто вокруг не произносил никаких цифр.
— Является ли грехом желание наказать кого-то из служащих в нашей фирме? — спросила она отца Владимира.
— Следует быть строгим к работникам. Иначе люди развращаются.
— Но мне нравится, когда другие страдают, — призналась Ольга.
Отец Владимир устало повёл плечами:
— Церковь считает, что страдания даны людям во благо. Но не следует упиваться чужой болью.
— Но я ведь образ и подобие Бога. Наверное, и он любит боль? Даже сына послал на крест…
— Ты говоришь глупости. Наоборот. Господь наш, Иисус Христос, страдал за нас, — священник говорил истово и торопливо. В порыве святого отца ей показалась скрытая враждебность.
Она решила поменять тему:
— Ещё я занималась сексом с другой женщиной, нашим бухгалтером.
— Хорошо, — рассеянно проговорил отец Владимир. Вид у него был измученный. — То есть, хотел сказать, плохо, — лицо его порозовело. Чувствовалось, что для святого отца, эксперта по Библии, знающего перечень царей иудейских, как иные таблицу умножения, данная тема выходила за рамки традиционной исповеди.
— Вообще-то, в Библии нет запрета на лесбийскую любовь, — вяло произнёс он. — У тебя всё?
— Наверное, — неуверенно произнесла Ольга. Она, конечно, могла бы ещё пообсуждать, но, похоже, отец Владимир сегодня определённо куда-то торопился.
Ольга осторожно пробиралась к выходу и вдруг словно подскочила на месте, поскольку явственно услышала:
— Три.
Ну, всё, пропала. Злобные духи захватывали её душу, как нелегальные мигранты — пустыри. Обжились, поставили палатки и впускали лишь своих. В затылке стало тяжело, стучал пульс. Сердце сначала замерло и вдруг исступлённо затрепыхалось, словно рыбка, пойманная на крючок, которая, казалось, вот-вот вырвется из телесной ловушки и примется скакать по полу, сбивая с ног перепуганных старушек и опрокидывая свечные подставки. Вот будет суматоха! Не меньше, чем от Иисуса, устроившего погром в храме.
— Три как следует. Здесь в углу полно пыли, — втолковывал староста недавно нанятой уборщице. Он придирчиво провёл пальцем по мраморному карнизу и сейчас задумчиво разглядывал его.
«Это не цифра, — радостно подумала Ольга, — не считается».
Хотя в глубине души она была в этом совсем не уверена.
Незаметно пролетел почти год. Приближалось Рождество. Москва наряжалась, а у шефа съезжала крыша. Она и раньше была сильно набекрень, но со временем грозила рухнуть с треском и окончательно. Время «собирать камни», чтобы подпереть разум, было упущено. Александр Петрович теперь подолгу сидел в кресле, обхватив голову руками и разговаривая с собой. Иногда вскакивал и с хриплыми воплями пинал попавшиеся под ногу предметы, мебель, секретаршу, а случалось, и зазевавшихся посетителей.
Опасность, нависшую над организацией, Ольга почувствовала заранее. Попытки донести тревожные предчувствия до шефа натыкались на стену непонимания. Он уже бесповоротно находился в миру своих замысловатых фантазий.
В тот день Александр Петрович показал ей проект приказа на введение в организации публичной порки.
— Представляешь, — счастливо вещал он. — Мы поставим в актовом зале скамью, на которой будем сечь провинившихся сотрудниц. Розги будем вымачивать в кадушке с солью, — его глаза светились детской радостью. — Роль палача я бы доверил только тебе, — тихо и нежно сказал он. — А потом, может, и сожжём кого-нибудь на костре. Или голову отрубим. Что скажешь? — он с надеждой смотрел на референта.
Ольга взяла листок бумаги и молча написала заявление об уходе. Шеф долго читал простые несколько строк. В лице читались изумление и мука, словно у волка, которого укусил заяц. Потом вдруг так же молча подписал заявление. Обиделся.
— Крысы бегут первыми, — только и сказал он вслед выходящей из кабинета Ольге.
Решив очистить свою совесть, Ольга в очередной раз пришла на исповедь.
Увидев её, отец Владимир вздрогнул, перекрестился и проворно ринулся прочь, объявив, что исповедь на сегодня закончена. Ольга поймала его у алтаря, схватив за подол. Святой отец попытался вырваться и убежать, скинув с себя рясу, как Иосиф от жены Потифара. Но потом всё же совладал с этим желанием.
— Я согрешила! — объявила Ольга.
