— Честно говоря, я не понял, похоже, теперь воевать буду во имя мира.
— Что ж, убей всех, и мир наступит.
— Странно мы как-то воюем, брат. На игру больше похоже, вроде шахмат, что ли.
— Только кровавые шахматы…
— А что происходит с убитыми?
— Говорят, награда их ждёт великая на том свете.
— А мы на каком?
Сигурд молчал.
Вадим вновь проснулся. Теперь уже окончательно.
Брат Роже заметно сдавал, ведь ему было уже за девяносто. Но беседы с настоятелем продолжались.
— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Роже нездоровилось, и он лежал укрытый одеялом, несмотря на летнюю жару. В келье было душно, пахло лекарствами, камфарой. Так пахнет старость.
Вадим поправил сползавшее одеяло, а настоятель продолжал, словно прочитал мысли молодого монаха:
— Не хочу постыдной смерти от старческой немощи. Всю жизнь посвятил Всевышнему, и молю, чтобы и смерть моя была во славу Господа…
Вадим задумался. Смерть должна посрамить маловеров и прославить Господа. Где он слышал такое? И сразу вспомнил. Во сне…
— У нас стало меньше паломников? — спросил Роже.
— Нет, — слукавил Вадим, не желая расстраивать больного.
— Надо оживить наши идеи. Похоже, у нас стало меньше сторонников среди христиан.
— Европа объединяется, а христиане разъединяются.
— Скоро предстану перед Господом и не хочу, чтобы вместе со мной погибло дело, которому служил всю жизнь. Может быть, поэтому Всевышний не даёт умереть, а я устал…
Старец взял его за руку, глаза смотрели с надеждой. Вадиму показалось, что видит в них просьбу о помощи. «Хочет, чтобы я помог ему обрести покой, — пришла неожиданная мысль. — Мученическая смерть должна прославить дело его жизни. Не говорит об этом прямо, потому что любит и не хочет взваливать на мои плечи бремя Иуды…»
Вадим ощутил, как где-то в районе живота возникла пустота, тянущая и сосущая. Понял, что готов пожертвовать всем ради воли учителя, пусть по-своему наивного и чрезмерно доброго. И от этой мысли волна теплоты и покоя охватила тело. Свет неизмеримой любви сотрясал душу.
Он наклонился и поцеловал сухой морщинистый старческий лоб. Похоже, настоятель задремал.
— Сделаю всё. Да будет воля твоя, Отче! — тихо пообещал Вадим и вышел из кельи.
Принятое решение быстро проросло в душе, будто семя, упавшее на добрую землю. Таинственные силы в недрах его психики запустили процесс выполнения задуманного. И теперь неважно, бодрствовал ли он или спал, могучие механизмы, о которых мы не ведаем, ежеминутно взвешивали, прикидывали, рассчитывали, ждали подходящего случая. Внутри себя он чувствовал цель, чёткую и ясную, от сознания которой делалось легко и даже радостно. Ведь с ним сам Господь, который всегда поможет и подскажет своим чадам, тем более если работа предстоит не из приятных.
И знамение пришло. Однажды в главном молельном зале Вадим проводил обычную христианскую беседу с группой паломников. Вдруг он ощутил глас. Не слухом, а всем телом, словно внутри его сердца родились зовущие слова: «Иди, ты станешь тринадцатым и превзойдёшь всех, ибо принесёшь в жертву учителя своего…» Глас шёл от иконы Девы Марии. Стало жарко, словно стоял среди пылающих костров. Пот заливал лоб, стекая на глаза, отчего святой лик заволокла размытая дымка. Показалось, что и икону и пространство перед ней поглотило мерцающее облако, в котором виднелся чей-то силуэт. Туман перед лицом колебался, то ли от неверного света свечей, то ли от внутренней нетерпеливой дрожи, сотрясающей тело.
Вадим прервал беседу, извинившись перед паломниками. Перекрестился и вошёл в сияющее пространство.
Там стояла женщина, укутанная в тёмный платок. Он сразу узнал её: узкие губы, смуглое лицо с острыми восточными чертами. Только сейчас это был не призрак, виденный во время инициации, а обычная туристка. Таких дам неопределённого возраста с несколько повреждённым рассудком от регулярного посещения святых мест, одинаково горящими глазами и восторженной путаной речью, перемежаемой апокалиптическими предсказаниями, Вадим встречал уже немало.
Она истово молилась перед ликом Божьей Матери, негромко вскрикивая и торопливо крестясь. Обернулась на его шаги. Вадим заглянул в глаза, пылавшие безумием.
— Здравствуйте, батюшка, — между тем лепетала женщина, пытаясь найти длань, чтобы припасть губами.
Степенно благословил. Перекрестил, изучая.
Та мелко вздрагивала, боялась поднять глаза. Согнулась ещё больше, жалась к полу, как побитая собачонка. На дне её больного сознания сидел страх, словно ненасытное чудовище, готовое сожрать остатки разума и вылезти наружу, ломая хрупкие подпорки реальности.
Вадим понял, что Господь послал к нему самого неожиданного помощника, и в очередной раз восхитился неординарностью замысла Божьего. Он представил себя глазами несчастной: высокий монах в белоснежной рясе с гладко выбритой головой, блестевшей словно нимб. Не хватало только крыльев. Он расправил плечи, будто укладывая громоздкие крылья за спиной. Та молитвенно сложила руки, упав на колени.
