В нашем деревенском послевоенном детстве семечки очень и очень любили и дети, и взрослые. Никаких сладостей на селе тогда практически не было. В их отсутствие составляло большое удовольствие щелкать семечки. Их выращивали на каждом огороде – оставляли под подсолнухи пару-другую бороздок, не засаженных картофелем. Эти параллельные борозды, тянущиеся через весь огород, живы в моей памяти по сей день. Я часто любовался и трогал руками мощные высокие растения, покрытые разлапистыми шершавыми листьями и увенчанными наверху первоначально маленькими головками. К середине лета головки разрастались и матерели: в них созревали наши любимые семечки. Головки были порой очень большими и клонили стебли по дуге книзу. Такие головки мы называли часто «решетами». Срезая или срывая решето, мы порой не вылущивали семечки, а доставали их пальчиками по одному из ячеек, расположенных в красивых симметричных спиралевидных дорожках. Спелые семечки грызли и в свежем виде, и вылущенными, и высушенными на солнце или в печи. Сушеные и поджаренные казались еще вкуснее.
Колхоз тогда возделывал в небольшом количестве подсолнухи, и не только для силоса. Для этого поле выбиралось, как правило, подальше от деревень. Любой председатель хорошо разбирался в пристрастиях сельчан к семечкам и особенно многочисленной тогда детворы. Однако ни дальние расстояния, ни строгие запреты не могли удержать нас от соблазна сбегать на облюбованную плантацию и сорвать там две-три головки подсолнухов.
В ту пору довольно жестко культивировались севообороты: они позволяли чередовать различные культуры на одной площади в разные годы. Такая практика при той культуре земледелия показывала, что подсолнечник довольно стоек и живуч. Будучи посеянным на поле один раз, он в некоторых количествах произрастал там еще год-другой, появляясь из семечек «падали» прошлого урожая. Таким образом, подсолнухи в разреженном виде частенько виднелись в посевах овса, пшеницы и прочих культур. Там они порой чувствовали себя даже в более благоприятных условиях: никто их рядом не теснил, не затенял и не угнетал. Они и созревали там быстрее. Об этом мы знали и держали на примете такие плантации. Однако председательский запрет распространялся и на посещение таких полей: наверное, мы топтали посевы основных культур. Но думаю, что подобный запрет осуществлялся еще и потому, что он соответствовал господствующему тогда негласному лозунгу: пусть пропадет все, но чтоб никто не пользовался. Реальная жизнь заставляла нарушать эти запреты.
Однажды мы, 10-12-летние пацаны, заприметили созревающие подсолнухи в поле между нашей деревней и Кичуем. Небольшой стайкой сотоварищей мы решили наведаться туда. Уже началась уборка хлебов. По пути в деревню нам навстречу катил в тарантасе председатель Кувшинов. Он был небольшого роста, толстенький и пузатенький. То ли по этой причине, то ли из деревенской любви к сокращениям, за глаза все его называли Кувшином. На дороге мы разминулись с ним молча, но заметили в его глазах какой-то недобрый взгляд в нашу сторону.
От своей затеи мы не отказались: проникли на нужное нам поле, сорвали по нескольку соблазнительных решет, присели на лужке возле оврага и вылущили семечки. Их мы рассовали по карманам, а то, что не уместилось, насыпали в кепки и плотно надели их на головы. Возвращались домой той же дорогой. Благополучно дошли дл деревни. Часть ребят разбежались уже по своим избам, а мы с Шуркой Любиным продолжали двигаться в конец нашей деревни.
Будь посообразительнее и поосторожнее, мы могли бы спокойно и без проблем подойти к своим избам по задворкам, но мы пошли прямиком по улице. Не пройдя и половины пути, мы заметили катящегося в тарантасе прямо на нас Кувшина. Если бы мы продолжали идти спокойно и уверенно, то, вполне возможно, он и не обратил бы на нас никакого внимания. Но мы, как-то сразу растерявшись, заметались по улице, зыркая глазами, куда бы нам спрятаться.
Председатель заметил нашу панику и, подстегнув коня, мчался нам наперерез. Выбора у нас не было: мы метнулись к бесхозной кладовой бывшего деревенского купца Артемия Демидова, раскулаченного и погибшего в тридцатые годы. Ржавая железная дверь кладовой была открыта. Мы, запыхавшись, вбежали внутрь, решив там спрятаться от глаз Кувшина. Но не тут-то было: он подкатил на своем жеребце к двери и отрезал нам путь к отступлению. Мы заметались внутри кладовой, бегая вдоль ее гладких высоченных кирпичных стен по периметру. А Кувшин, еще не спрыгнув с тарантаса, блажью закричал: «Это чего вы от меня прячетесь?»
Будь у нас крылышки, мы бы взлетели и поднялись над стенами кладовой, но крыльев у нас не было, а была реальная западня. Наконец мы разглядели маленькое слуховое окно на высоте одного метра над землей. Однако оно было крест-накрест переплетено металлическими пластинами. Свобода улицы смотрела на нас через четыре квадратика, окаймленных кирпичом и железом.
