День этот выдался на редкость тихим, теплым и солнечным. Настроение у всех было умиротворенно-приподнятым. Оно невольно передалось и мне. Походив часик-другой среди молодоженов и окропив себя святой водицей, я спустился по лестнице к набережной Камы. У меня вдруг возникло желание искупаться в реке. Не доходя до пристани, я заметил пятачок прибрежного песка, на котором грелись и загорали отдыхающие. В воде купающихся почему-то не было. Хорошо оглядевшись, я увидел в двух местах на поверхности воды булькающие пузыри воздуха. Судя по ним, в воде находились водолазы.
«Что они там ищут?» – спросил я у оказавшегося рядом мужчины.
– «Во время купания одному пловцу стало плохо: он, бедняга, так и не
выплыл», – с горечью констатировал тот. Настроение мое резко пере
менилось: стало нестерпимо грустно. Оно еще больше ухудшилось,
когда водолазы вытащили на берег утопленника лет 50-60.
И у Святого Ключа – все, как в жизни нашей: счастье одних перемежается с бедой и горем других. Все это так близко, так рядом соседствует. И в будние дни, и в самый счастливый день.
Послевоенная деревня жила трудно: мало в ней осталось рабочих рук. Женщинам и подросткам, работавшим в поле целый день, записывался в учетной ведомости, как правило, один, так называемый, трудодень – колхозная единица измерения труда. На этот трудодень по итогам года выдавалось 100-200 граммов зерна – ржи или пшеницы.
Никакой денежной оплаты сверх этого не было, поэтому деревня жила почти безденежно и впроголодь. Небольшие деньги появлялись в семьях колхозников только после продажи яиц, масла и мяса – продуктов личного подворья. Продавались, конечно, далеко не излишки, но денежная нужда была очень острой: надо было хоть чем-то прикрыть наготу 5-6 детишек, оставшихся без главного кормильца семьи.
Сладкого в семьях не пробовали месяцами ни взрослые, ни дети. Босоногой малышней выходили мы летом на луг, где расцветал душистый клевер. Там срывали сиренево-красные, пахнущие медом, головки; выдергивали из соцветий тонюсенькие дудочки, прикладывали их нижним
концом к языку и наслаждались нежным нектаром. Мы безмерно завидовали пчелам, у которых был столь искусен аппарат для сбора меда. У нас его, к сожалению, не было.
В колхозе, при всей его бедности, содержалась небольшая пасека. Она находилась на опушке ближайшего к деревне леса на удалении двух километров. Уход за пчелами осуществлял флегматичный, но довольно рассудительный и добрый деревенский мужик Гермогент. До пасеки он побывал и на других должностях в колхозе. Взрослые нам рассказывали о том, что перед самой войной он руководил и колхозом – был некоторое время его председателем.
Однако долго на этой должности он не удержался. Однажды, посочувствовав бедному народу, он ослушался строгих указаний районного начальства и выдал на трудодень на 50 граммов зерна больше, чем диктовалось из района. За такую самодеятельность его лишили и должности, и свободы: всю войну он отбывал трудовую повинность на кирпичном заводе г. Самары (Куйбышева). В отличие от других деревенских мужиков это и спасло ему жизнь.
В разгар лета, когда зацветали липа и гречиха, и ветер доносил до деревни дурманящие медовые запахи, кто-то вдруг произносил: «На пасеке качают мед». После такого известия вся многочисленная деревенская братва приходила в явное волнение и начинала облизывать свои языки, на которых ничего не было. Попробовать же сладкого, ох как, хотелось!
Мы начинали формировать небольшие (по3-4 человека) стайки сорванцов и, соблюдая некоторую очередность и интервалы, пробовали делать набеги па пасеку. Многочисленными толпами старались там не появляться: по прежнему опыту знали, что большие полчища ребятни, напоминающие войско Батыя, пасечник Гермогент не выносит и разгоняет всеми возможными способами, даже поднимая в воздух незаряженное ружье.
Хорошо запомнилась мне первая ходка на пасеку. Количественная сторона нашей группы укладывалась в норму, установленную Гермогентом опытным путем. Старшие ребята дали нам напутствие и правильный совет, как вести себя, чтобы не закусали насмерть пчелы возле избушки пасечника, находящейся в окружении ульев. Нам посоветовали также запастись хотя бы маленькой корочкой хлеба, чтобы было чем поддевать мед из блюда. Последний совет не всем удавалось выполнить:
у некоторых не было дома ни крошки хлеба.
И вот мы очень тихо, не махая руками, но очень боясь пчел, крадемся по тропинке к избушке. Осталось сделать всего два-три шага, и все бы мы прошмыгнули в открытую дверь летней резиденции Гермогента. Но я, не зря сильно боялся, услышал возле уха жужжание пчелы и почти сразу же почувствовал ее горячее медовое жало в мякоти щеки. Моих попутчиков тоже успели ужалить пчелы.
