— Я много и часто размышляла над тем, что завязалось между нами. Тем, что я придумала, а со временем и во что поверила. Знаешь, я всегда любила сказки… а после полюбила и романы. О тебе так много говорили, и истории эти так походили на те, о которых с колыбели рассказывала мне Нимуэ, и на те, что я сама прочла в книгах… Словом, я влюбилась прежде, чем увидела, в один лишь нарисованный воображением образ. Хотя возможно ли счесть детскую блажь любовью? Пора проститься с девичьими грёзами. Не сегодня-завтра отец сговорит меня с каким-нибудь риагом… пора взрослеть. Ты сам показал мне, что мечты мои несбыточны. Теперь я вижу это ясно. Такова правда, и другой нет.
Выговорив всё это, лишь тогда я решилась поднять взгляд. Я почти надеялась увидеть в лице Джерарда признаки гнева, отвращения к обманщице, но он смотрел совершенно по-прежнему, так, словно тотчас простил, не мог не простить. Как бы хотела броситься ему в объятья, ещё однажды ощутить его тепло, но тогда пытка стала бы напрасной.
Джерард произнёс невозможные слова, и их смысл потряс меня, никогда не считавшую себя злой, а оказалось — способную причинить боль.
— Если ты легко избавилась от наваждения и счастлива своею жизнью — рад и я. Будь счастлива и впредь, прекрасная леди.
Он ушёл, а я не смогла сказать ни слова, когда хотелось кричать. Как он мог так легко простить? И поверить?
— Что я наделала! — вскрикнула и обернулась на звук отворяемой двери. Позвала без голоса: — Джед!..
Но то была лишь Блодвен, держащая в руках какую-то скляницу. Мачеха попыталась улыбнуться, но получилось не лучше, чем вышло бы теперь у меня.
— Вот, то, что обещала.
— А где же гребень? — спросила я безразлично.
— Гребень? — нахмурилась она. — Какой гребень?
Я не ответила и предоставила ей волю украшать меня по своему разумению. Всё кончено, теперь мне всё равно.
*Жена Тристана — Изольда Белорукая.
*Блио — верхняя мужская и женская одежда, надеваемая поверх нижней туники (камизы), подобие платья со шнуровкой по бокам, с узкими, сильно расширяющимися книзу рукавами.
2
К вечеру Тара засияла всеми огнями, из белой сделавшись алой. Странно было сознавать что всё это: съехавшиеся отовсюду гости в богатых нарядах, музыканты и певцы, свечи и факелы, напитки и яства — в мою честь. Разумеется, по сути, это и не было в мою честь, мне отводилось значение некоего символа, поднятого знамени, под которым собрались настоящие участники действа и вершили свои дела. Вращалось колесо власти, и я знала, хруст чьих костей услышу вскоре. Он оглушит меня.
Вместе с отцом и нарочито отошедшей в тень Блодвен я встречала именитых гостей, о чём-то спрашивала, что-то отвечала, принимала какие-то подарки — и улыбалась, улыбалась, улыбалась… Я не помню слов, я не помню лиц, меня точно вовлекло в нескончаемо-пёструю процессию дивного народа, и в ней я потеряла растащенное по кусочкам, по крупицам самое себя. Выбивались из сил музыканты — слышала вместо стройных мелодий адскую какофонию. Я знала, что красива, стараниями ли Блодвен или вопреки им, сама по себе, знала без расточаемых похвал, по взглядам, по ощущению, но это утверждение собственной красоты не радовало, не придавало уверенности. Отец был доволен мною, он видел во мне истинную дочь Гвинейры, он повторил это несколько раз вслух, словно вручая награду, но и того после это повторяли его взгляды, его лицо, исходящее от него довольство. Прежде я много и безнадёжно мечтала хоть единый раз заслужить, выслужить пусть мимолётную похвалу отца, и вот удалось — без труда и даже без мысли — и чаемое ничто не всколыхнуло во мне.
Перед моим замороченным, похищенным взглядом: лица, лица, лица. Пытаюсь ухватить их, чтоб чуть погодя, будучи избавленной от игры в вопросы и ответы, перелистать их, как миниатюры. Тщетно, лица насмехаются надо мною, кривят рожи, высовывают языки, косят бесстыдными глазами. Они кружат и пляшут, неуловимые, и наконец сливаются в одно, чудовищное лицо, раздутое, как у утопленника, с выпученными глазами и дразнящим вспухшим языком. Оно глумится надо мною, и я оставляю тщетные попытки. И утешаю себя: это моё раздражённое воображение делает их настолько безобразными. Одно из этих лиц, теперь более похожих на чудовищные хари, что простолюдины напяливают в Самайн, чтобы отвадить злых духов, принадлежит моему будущему супругу. Знаю, что за моей спиной стоит Джерард, и больше всего боюсь обернуться, потому что тогда случится непоправимое. Тогда я со слезами упаду Джеду на грудь, чтобы не видеть этот паноптикум, чтобы он защитил меня от них, заслонил их пачкающие взгляды чистой зеленью своих глаз. Знаю, что, если обернусь, не хватит сил дальше притворяться той, кем не являюсь, и отец с проклятьями отречётся от недавних слов: ведь во мне нет и крупицы материной гордости и самообладания, а Джед увидит истину в моём отчаянии.
И лишь одно лицо передо мною было человеческим лицом, и ему единственному была послана искренняя моя улыбка. Отец моей матери, риаг Гвинфор, распахнул объятия, и на краткий радостный миг я ощутила защиту и родное тепло.
