Отец безразлично махнул рукой и занялся окороком, капая жирной подливой. Удивляло, как он способен с такой жадностью поглощать еду после того, что случилось. Блодвен рядом с ним не прикоснулась ни к еде, ни к вину.
Дед учтиво подал мне руку и повёл через людское столпотворение, мимо тех, кто хотел отравить моего отца, и, возможно, желал смерти и мне. Повёл дальше от духоты и шума. Я оперлась о его локоть. Хоть теперь я выглядела взрослой и дед обращался со мной соответственным образом, рядом с отцом Гвинейры вновь становилась девочкой-молчуньей, любимой дочерью мёртвой матери и нелюбимой — живого отца.
— Как давно это с тобой? — спросил вдруг дед.
От неожиданности сбилась с шага.
— О чём ты?..
— Как давно ты любишь наёмника? Не делай таких испуганных глаз, Ангэрэт. Это останется между нами двоими.
— Как… — я вздохнула, выравнивая дыхание, — ты догадался?
Дед насмешливо фыркнул и легонько ущипнул меня за щёку.
— Внучка, хоть я и стар, но ещё не выжил из ума. Если твой неблагодарный родитель на твоё счастье не видит, что происходит у него под носом, не значит, что слепы все вокруг. Что до этого парня… Он мне нравится. Хоть это ничего не значит.
— Нет, — возразила вполголоса. — Значит. Очень много значит для меня. Джед… сегодня я уже чувствовала вину перед ним. Но теперь…
— У парня лисий нюх на опасность, да и на дурака он не похож. Не отвергай его помощь, Ангэрэт. Верность — редкий товар, и плата за него особая. Он мог уйти, но остался.
Взгляд деда потемнел, и я ясно поняла, что скрывалось за его мрачностью и молчанием.
— Мне тоже грозит опасность?
— Возможно, — не стал отпираться он. — Поэтому вновь прошу тебя: всегда держись этого парня. Он защитит. Почему-то я ему верю. А я немало прожил, Ангэрэт, и у меня также есть кое-какое чутьё на подобные вещи.
— Если только он сам захочет помогать мне…
— Уж в этом я не сомневаюсь. Такими глазами смотрят только на любимую женщину и лишь когда обещают отдать ей всего себя.
— Прошу… — ниже склонила голову. — Не говори мне этого. Боюсь, я не столь милосердна, как полагала… Оказывается, я умею быть жестокой, когда чувствую себя несчастной и знаю, что дальше станет только хуже.
Дед долго молчал, прежде чем ответить со сдерживаемым гневом в голосе.
— Ты моя единственная внучка, Ангэрэт, и я не могу не любить тебя и не желать тебе ничего, кроме счастья. Твой болван-отец поступает так, будто дочерей у него по меньшей мере сотня. — И поразил признанием: — Я немало передумал о том, как сожалею, что когда-то поддался желанию Гвинейры выйти за Остина. И сожалею до сей поры. Мы все стали бы счастливей, будь ты не его дочерью.
И я тихо спросила:
— Какой она была?..
— Ты во всём похожа на неё. Лицом, голосом, движениями, нравом. Вас можно было принять за одну женщину. Иногда мне кажется, что Гвинейра отдала тебе свою душу и теперь живёт в тебе.
Я дотронулась до лица деда.
— Спасибо… я хотела бы быть ею…
В молчании мы вернулись в зал, где меня ожидала нежеланная, но неизбежная встреча.
4
В зале продолжались танцы. Духота и факельный жар, движения множества разгорячённых тел — всё это смешивалось в некий весьма неблагоуханный состав, ещё более удушливый после свежести уединённых з`амковых переходов, где бродили мы с дедом.
Дед, в попытке развеселить и разбудить меня, церемонно поклонился, приглашая на танец. Выражение лица при этом было у него нарочито серьёзное, но глаза задорно блестели. Не сдержав улыбки, я поклонилась со всем возможным жеманством и приняла руку. Быстрые движения в заданном ритме, действительно, несколько оживили меня.
Ненароком бросив взгляд туда, где всего шумливей были гости, к немалому изумлению своему увидела отца, ведущего под руку Блодвен. Мачеха была прекрасна и изящна, как всегда, точно дух, она плыла меж прочими дамами, не касаясь пола. Гордый взор, горделиво поднятая голова в венце хитро переплетённых кос. Многие женщины не знали меры в стремлении понравиться, и то, что названо женской хитростью, перехитрило их самих. От жары белила и румяна смешались и поплыли, чёрная подводка вокруг глаз растеклась, придав им вид одновременно устрашающий и смешной. Там, где должно быть бело, стало красно, там, где красно, стало серо. Мачеха же или вовсе не нуждалась в дополнительных украшениях, или умела делать это настолько искусно, что красота заёмная казалась природной. И мне подумалось невольно: чего ж ещё недостаёт отцу, когда с ним прекраснейшая женщина Эрин*? Отчего он так холоден с ней, будто её и нет для него?
Словно услышав мои мысли о нём, отец подошёл к нам, и ничего не оставалось, кроме как принять его предложение и встать напротив. Теперь рядом с дедом была Грайне, куда исчезла мачеха, я не успела увидать.
Хоть уже никто особенно и не беспокоился о изяществе движений, по укоренившейся привычке я старалась вовсю, чтоб только отец остался доволен. Когда и этот танец был завершён, и все раскланивались друг перед другом, ард-риаг задумчиво произнёс:
— Хочу увидеть, как ты танцуешь.
Я удивилась и отчего-то испугалась, но попыталась ответить шуткой:
