Ты обхватываешь себя руками, ежась на ветру, снова опираешься на парапет. Опасно перевешиваешься через край.
– Я не знаю… Я уже ничего не знаю… У вас нет сигареты?
– Я не курю.
– Я и сама не курю… И не пью. А полбутылки все же приговорила. Меня этот… Гарфилд угостил. Там еще оставалось, да я уронила в пруд. Слышите, как лягушки разоряются? Все им досталось.
– Гальфрид.
– А?
– Гальфрид, а не Гарфилд.
Ты киваешь. Молча слушаем канонаду выпивших лягушек.
– Вообще-то маячить тут на стене – не лучшая идея. Безопаснее было бы внутри.
– Это как посмотреть! – усмехаешься ты. – По-моему, хозяйки замка… ну эти… сестры… особенно Мэри-Кэт!.. по-моему, они нам не очень рады. Похоже, они кого-то немного ревнуют.
– Ну вот, а мы тут обнимаемся у всех на виду. Что ж вы сразу-то не сказали!
Ты хмыкаешь. Кажется, добродушно. Чуть-чуть я тебя отогрел.
– Я сюда поднялась не из-за Мэри-Кэт. Не могу взаперти. Мне нужен был простор. Воздух. Перспектива. Я просто хотела знать, что происходит. Где вы там. Что делают ведьмы. Однажды я даже в прошлое смогла заглянуть. Но мне тогда помогли. Сама я ничего не умею. Надоела эта беспомощность. Подождите, вы сказали, тут какая-то защита от чар?
– София, пойдемте отсюда. Вы опять вся дрожите. Тут есть защита от чар, но не от простуды. Да и поздно уже. А у меня приказ лечь спать.
Ты отступаешь от парапета, останавливаешься, тонко обрисованная почти еще полной луной. Волосы полощутся на ветру, как что-то живое, опалесцирующее, глубоководное, то свиваясь в густую массу, то расплетаясь на отдельные завихрения.
– Не надо вот этой снисходительности. Я предала их. Я не одна из них, но я предательница. Не знаю, кого мне бояться больше: людей или ведьм. Не знаю, кто я такая. А, нет, знаю: недоведьма! Понимаете? Две недели назад все было таким обычным и простым. Жизнь как жизнь. Тоже, бывало, приходилось поздно ложиться. Промежуточные экзамены на носу. Готовиться надо, – ты невесело усмехаешься. – Как будто это было не со мной. Вспоминаю как сон, в который не вернуться. А реальность – хуже кошмара. И от него не спрятаться в вашем замке. От себя не спрячешься.
Я гляжу на тебя в нерешительности. Сказать тебе, что я такой же, как ты? Что Вальмонсо – это приют предателей, которым нет места ни в обществе добропорядочных смертных, ни среди малефиков? Я открываю рот, но ты, оказывается, еще не выговорилась.
– Клод-Валентин в больнице. Саския ранена. Полина мертва. Все из-за меня.
Жду, не скажешь ли еще что-нибудь. Молчишь, смотришь на меня. Белки твоих огромных глаз как голубое молоко. В ресницах искрятся слезы, высеченные ветром. Или это не ветер?
– Я жив, София. Благодаря вам.
Ты молчишь, смотришь.
– Для баланса этого, может, и мало. Но это и не бухгалтерия. Я жив. Вы спасли мне жизнь. Повезло мне, что в вашем кружке оказалась одна недоведьма.
Ты молчишь, потом дергаешь плечом.
– А вы ведь меня тоже от своих укрываете.
– Мои коллеги в своем рвении не всегда способны отличить ведьму от недоведьмы. Но знаете? Я тоже не один из них. Так, стажер. Можно сказать недорыцарь! – Я улыбаюсь, ты не поддерживаешь; пережидая очередную паузу, прячу замерзшие руки в карманы. – Слушайте, я вас тут одну не оставлю. Хотите заболеть? Ладно, заболеем вместе. Но если я слягу с воспалением легких, то спасение моей жизни… немного потеряет в цене. Не находите?
– Вы же сказали, это не бухгалтерия!
– София, я просто не хочу, чтобы ваше достижение так быстро померкло. Пойдемте.
Бросив прощальный взгляд за парапет – как монетку в городской фонтан, – ты даешь себя увести. В каминном зале я придвигаю два кресла к огню, но ты выбираешь шкуру, расстеленную на полу. Я усаживаюсь рядом. Ботинки долой, стылые ноги поближе к нагретой решетке. Набрав полную грудь воздуха, ты бурно рассказываешь про письмо от матери, которую почти не помнишь, про знакомство с Соломоном Лу, а потом с Саскией. Про шабаш. Нахмурившись и более скомканно – про какого-то парня, который пострадал от магии, но это не твоя вина и вообще это больше не повторится, потому что ты – не ведьма, потому что ты свой выбор сделала. Твои глаза прикованы к огню, будто не из памяти, а из пламени ты берешь одну за другой картины своего двухнедельного прошлого. А может, так ты избавляешься от них, кремируешь в каминной топке. В любом случае так тебе легче. Сведенные углом колени и плечи размягчаются, опадают. Дыхание, голос – это уже не рваный скок подбитой козы, а бархатистый кошачий шаг. Усталая. Красивая. Твои радужки сейчас не изумрудные, как днем, а жадовые, с янтарными вкраплениями. Концы волос переливчато рдеют, словно раскаленные. Даже не знаю, в какой момент я переключился с рассказа на рассказчицу. Вот ты говоришь о чем-то – должно быть, о важном, раз смотришь мне прямо в глаза, – а я понятия не имею, о чем.
