Стоя на берегу и глядя на пылающий мост, я только сейчас поверил, что мы действительно выбрались. Впереди у империи войск не было. Почти все боеспособные отряды отозвали еще когда мы вторглись сюда во главе с Ауредием. Спеша собрать силы для отпора, имперский командующий опустошил почти все гарнизоны, которым непосредственно не угрожали. Поэтому мы шли не встречая никакого отпора. Мы проходили мимо богатых деревень и небольших городков, которые спешили открыть ворота перед нами, не рискуя оказать сопротивления. Я строжайше запретил грабежи и мародерство. Пришлось даже повесить двоих рогнарских полковников, которые в одной из деревень слишком злоупотребили своими правами победителей. Ауредий сопротивлялся этому решению яростно, но я настоял на жестком приговоре. Известие об этом вмиг распространилось по округе, и теперь люди знали, что за нужные нам вещи мы расплачиваемся, дисциплина в войске поддерживалась суровая, и не возникало никаких инцидентов. А если и случались, то разбирательство шло беспристрастно, и никакие заслуги не могли спасти негодяя, если его вина доказывалась.
– Не кажется ли тебе, что ты действуешь немного жестко? – поинтересовался у меня Герхардт после казни двух рогнарских полковников. Все-таки они люди знатные.
– Плевать. Они убили дочь крестьянина, сначала поиздевались над ней, а потом убили. И лучше проявить жесткость сейчас, чтобы все поняли, что перед законом все равны, чем пожинать плоды жалости потом.
– Я не говорю, что ты не прав, но ни Ауредий, ни остальные рогнарские полковники тебе этого не простят. Ты ведь мог бы просто вызвать их на поединок.
– Это было бы то же убийство. У них не было шансов даже вдвоем.
– Именно, но зато ты не нажил бы столько врагов. Поединок чести, это понятно для всех и даже почетно, в отличие от петли.
– Именно, Герхардт. Именно. А я вовсе не хотел, чтобы они сохранили честь. Все должны понять, что преступник умрет как преступник и никакого снисхождения к нему не будет. А что касается вражды Ауредия… переживу.
– Он очень влиятельная фигура при дворе.
– Плевать.
– А зря. Энинг, ты все-таки большой максималист. Ты хочешь либо все, либо ничего. Это не самое мудрое правило. Научись компромиссам.
– Может и научусь, со временем.
– Если доживешь, – шепотом заметил Герхардт, чтобы я не услышал. Но я услышал.
В последнее время, когда стало уже понятно, что мы спаслись, я постоянно ощущал какую-ту непонятную усталость. Утром мне требовалось прилагать огромные усилия, чтобы встать, при этом от усталости я едва не падал. И это притом, что теперь мы двигались неспешно и хорошо отдыхали в пути. Даже дей-ча не помогало. Я едва не падал из седла. Конечно, я старался не показать вида, и, похоже, мне это удалось. Каждый день я заставлял себя беседовать с Угландом, который засыпал меня вопросами, касающиеся этого похода. Похоже, он хотел знать даже мои мысли перед каждым боем. Утром я заставлял себя встать и одеться, потом также заставлял заниматься необходимыми делами. Но с каждым разом делать это было все сложнее и сложнее. Сложнее стало и скрывать свое состояние от окружающих. К счастью, поход уже подходил к концу, и через десять дней мы вышли к границе Рогнара.
– Ну, вот и все. Дошли. – Я, потеряв контроль над собой, всхлипнул и повалился из седла. Что-то тревожно закричал Герхардт. Ко мне бросилось несколько солдат. Сквозь них протолкался Святополк.
– Энинг, что с тобой? Ты слышишь меня? – голос пробивался как сквозь вату.
– Слышу, – с трудом сказал я. – Слышу. Просто спать хочу. Устал очень. Вот посплю, и все будет хорошо.
– Врача!
– Я врач. – Голоса путались, и я не мог различить какой кому принадлежит. Кто-то щупал мой пульс, что-то еще делал.
– Ясно.
– Что-нибудь серьезное? – узнал я встревоженный голос Герхардта.
– Нервное истощение! Я мог бы догадаться и сразу! Я же видел… но он так держался, что ничего нельзя было заподозрить.
– Но от чего это?
– А что вы хотите? Он же еще ребенок! Похоже, он всю кампанию провел на одних нервах. Боюсь, я даже представить не могу, чего она ему стоила!
– Но что делать, доктор?
– Ничего. Он сам должен захотеть поправиться. Понимаете, сейчас подорваны его силы, и он устал настолько, что может просто расхотеть жить. Главное не дать ему это сделать. Надо заставить его снова полюбить жизнь! Пусть рядом с ним всегда будут люди, которых он любит, может это заставит его бороться с апатией. Если что-то его заинтересует в жизни, то это его вытащит.
Какие пустяки. Мысли ворочались с трудом. Мне был вообще непонятен этот спор. Как будто есть какая-то разница между жизнью и смертью.
– Но почему сейчас?
– Неужели не ясно? Я же говорю, что он держался только на нервах. Пока поход был незакончен, он цеплялся за жизнь. Он считал, что его долг довести дело до конца…
– …а сейчас все закончилось.
– Вот именно.
– Энинг! Энинг! – Знакомый голос. – Егор!
Это имя помогло мне набраться сил, и я увидел заплаканное лицо Рона.
– Егор, очнись.
– Рон, прекрати реветь. Мне что, уже и отдохнуть нельзя?
Склоненный надо мной доктор облегченно вздохнул.
