Анна Австрийская пока что не знала, что конкретно, кроме слухов о мире, заставило главнокомандующего покинуть свои войска на севере Франции, прибыть в Париж и добиваться ее аудиенции. Тем не менее сразу же определила для себя, что в этот раз должна выглядеть очень решительной.
Возвращаясь к себе, в официальный кабинет для приемов, королева сняла с постов двух гвардейцев и приказала им присоединиться к тем двум, что стояли у входа в ее апартаменты.
Она никогда не входила в кабинет для приемов через официальную приемную, но в этот раз нарушила установленный порядок. Заметив там офицера в форме пехотинца, остановилась напротив него.
— Подполковник де Монкен, Ваше Величество, — взволнованно проговорил пехотинец.
По докладу секретаря Анна Австрийская помнила, что этот офицер, прибывший из Марселя, добивается восстановления своих прав на некую деревушку, оказавшуюся каким-то образом во владении маркиза де Жорналя. Знал бы подполковник, как ей не хотелось встревать сейчас в эту провинциальную дворянскую склоку.
— С этой минуты вы — полковник. И командуете моей личной охраной. Берите двух гвардейцев и становитесь с ними у двери моего кабинета. Подчиняться только мне.
Де Монкен непонимающе уставился на королеву. Он хотел задать какой-то вопрос, но Анна Австрийская так прошипела: «Выполняйте же, полковник», что у пехотинца мигом отпала охота выяснять что-либо.
— Ах, и вы здесь, вице-адмирал? — Из семи человек, томившихся в ее приемной, военных было всего двое. Сейчас королеву интересовали только они.
— Простите, Ваше Величество, капитан де Крунстадт. Я обращался с нижайшей просьбой позволить мне снарядить небольшую эскадру… — на ходу излагал он свою давнишнюю просьбу, радуясь удивительной возможности отнять время у вечно занятой королевы.
— И вы, конечно же, снарядите ее, вице-адмирал. Сейчас мы это обсудим.
Пока принц, задержанный на несколько минут вездесущим генералом де Коленом, дошел, наконец, до кабинета королевы, он с удивлением увидел, что у входа его стоят неизвестный офицер и двое гвардейцев.
— Кто такой? — с фронтовой бесцеремонностью поинтересовался он, намереваясь перешагнуть через офицера, как через оказавшееся посреди дороги бревно.
— Полковник де Монкен, начальник личной охраны королевы.
— С каких это пор? — изумленно поморщился главнокомандующий, не понимая, что происходит.
— С сегодняшнего дня, ваше королевское высочество. Королева приказала никого не впускать. Она крайне занята.
— Чем?! — побледнел главнокомандующий,
— У нее вице-адмирал господин де Крунстадт.
— Впервые слышу о таком вице-адмирале.
— Я, с вашего позволения, тоже. Но вице-адмирал существует. Он у государыни в кабинете. Речь идет о судьбах наших колоний, — почти доверительно сообщил де Конде полковник. — Поэтому нижайшая просьба, мессир, немного подождать.
— Но почему она вызвала именно этого вице-адмирала? — все еще отказывался принц понимать, что здесь происходит.
— Он явился сам. С ходатайством. Как оказалось, королева приняла его весьма благосклонно.
«Старая развратница! — мысленно взорвался главнокомандующий. — У нее сейчас только одно на уме!..»
В какое-то мгновение принц готов был отшвырнуть полковника от двери и ворваться к королеве. Но рослый плечистый пехотинец, отлично понявший ситуацию, стоял перед ним непоколебимо. Уже однажды униженный, давно добивающийся правды, он теперь готов был доказать свою признательность королеве любой ценой. Да и гвардейцы заслоняли дверь плечо в плечо, словно сдерживали штурм, — суровые и настроенные более чем решительно.
«За всем этим стоит кардинал Мазарини, — вдруг понял принц. — Сама королева не решилась бы вот так… Они боятся меня и попросту сговорились».
Только неожиданно возникшая за спинами гвардейцев мрачная тень «проклятого сицилийца» заставила принца де Конде горделиво вскинуть подбородок и, зло пробормотав: «Эти вечные проблемы с колониями и пиратами…» отступить.
— Я рад, что удалось собрать вас, господа, именно здесь, — в европейском духе, но по-татарски, сказал Карадаг-бей, берясь за амфору с греческим вином.
За окнами «Византии» жил своей жизнью мир крымского ханства. Взывали к правоверным с высоты поднебесных минаретов муллы; безнадежно расхваливали свой товар перед равнодушными прохожими уставшие уличные торговцы; закипали страстями небольшие гаремы знатных турок; смотрели на заходящее солнце, как на великое избавление, изнемогающие от труда и тоски рабы, которых и на суше по привычке называли «галерниками».
