— Как только с вашей помощью и помощью султана мне удастся прийти к власти в Трансильвании, она не угаснет до тех пор, пока не угаснет ненависть чехов к австрийской империи.
— Польша и Австрия, — кивнул хан. — Эти две империи постоянно нависают над Крымом, Портой, над всем исламским миром. Они мешают продвижению священного учения ислама на север, в Европу; ослабляют нас, не позволяя туркам завоевать Восток.
— И Крыму тоже? — решился уточнить Хмельницкий. Хан повелительно взглянул на Карадаг-бея: «Объясни ему, что к чему!»
— Рядом с Крымом не только ногайские степи, но и степи Кубани. Там огромная земля, овладев которой, мы могли бы постепенно продвигаться к Кавказу, одновременно соединяясь с низовьем Волги. Тогда великая Крымская империя могла бы раскинуться от Днестра до низовий Волги, от Перекопа до грузинских земель, на которых границы нашего государства сошлись бы с владениями светлейшего султана Порты.
Еще какое-то время Карадаг-бей и князь Тибор обменивались своими несбыточными проектами, все сильнее распаляясь на кострах собственных фантазий. Выслушивая их, Хмельницкий пытался разгадать не столько замысел создания двух новых империй, сколько замысел этой встречи.
Для него важно было выяснить, почему хан согласился на столь необычное, тайное совещание в стенах «Византии». И если речь идет об интересах Крыма на границах с Польшей, то почему при этом присутствует венгерский князь, отправляющийся к тому же в Стамбул. Где Тибор, с его младенческой словоохотливостью, мог преспокойно изложить все слышанное здесь, если не матери султана, которая, по существу, правила сейчас в Турции, то, по крайней мере, великому визирю или любому другому высокопоставленному турецкому чиновнику.
— Однако все то, что задумано нами, — решительно попытался полковник вернуть их рассуждения в то русло, которое неминуемо приводило к Сечи, — должно иметь достойное начало. Я вижу его в могучем союзе Крыма и Запорожской Сечи при поддержке Турции, конечно же, — откровенно адресовался он к князю Тибору. Если тому угодно будет расточать подробности их встречи по обе стороны пролива, то пусть там знают, каковы «истинные» планы Хмельницкого.
— Разве кто-либо в Бахчисарае против такого союза? — улыбнулся Карадаг-бей. — Начало будет таким, каким пожелаем мы с вами.
Кремидис появился в окружении сразу трех слуг. Вино, баранина, огромные подносы с зеленью, взращенной на южных склонах гор, а возможно, и привезенной из-за моря.
— Мы могли бы скрепить наш военный союз договором о вечном мире, о котором были бы извещены все окрестные монаршьи дворы. Это имело бы огромное влияние не только на умы правителей, но и на события на полях сражений.
— Некоторым правителям было бы над чем поразмыслить, — согласился Карадаг-бей, не смея при этом перевести взгляд на своего покровителя. Это означало бы, что он настаивает на его согласии относительно договора о вечном мире, а позволить себе такое советник хана пока что не мог.
Прошло несколько минут молчания, которые грек разбавил своим тостом во славу «мудрейшего из мудрейших правителей» и прекрасным, настоянным на олимпийских молитвах вином, прежде чем Хмельницкому стало ясно, что Ислам-Гирей не готов дать согласие прямо сейчас. И трудно сказать почему. Возможно, именно потому, что о нем сразу же станет известно в Стамбуле.
— Но пока что для меня достаточно было бы заверения в том, что войска вашего светлейшества готовы выступить против поляков уже нынешней весной.
— Чамбулы Тугай-бея, — напомнил хан о той договоренности, которой они завершили свою прошлую встречу. «Чего еще добивается этот неверный?!» — не понимал он.
— Появление чамбулов Тугай-бея может быть истолковано как помощь только перекопского мурзы. Важно, чтобы в решающий момент на поле боя появился отряд Вашего Величества.
— Он обязательно появится, — неожиданно подтвердил хан. — В нужный момент.
— Благодарю.
— Но тогда вам придется разделить славу с крымским ханом, — оскалил зубы в жестокой улыбке Ислам-Гирей. — Говорят, вы настолько славолюбивы, что вам трудно будет согласиться с этим.
— И славолюбив, и самолюбив, — кротко признал полковник. — Немного знаю историю, однако не приходилось встречать в ней имени правителя или полководца, который бы по своей воле согласился делить с кем бы то ни было славу победителя. Слава делится не от ее избытка, а от безысходности, из-за сложившихся обстоятельств.
Хан впервые рассмеялся. Настолько добродушно, что на какое-то время за европейским столом «Византии» — с греческим вином — забыли, что один среди них — грозный правитель Крыма, чьего слова или хлопка в ладоши достаточно, чтобы через несколько минут все они, включая хозяина таверны и его слуг, оказались на плахе. Или на кольях. Это уже зависело от сумасбродства хана.
«В любом случае главное достигнуто, — самолюбиво подытожил Хмельницкий. — Его согласие позволит мне прислать посольство для подписания такого соглашения, от которого бы польскому королю начал мерещиться дьявол».
