Внимание Бурцева привлекло оживление, возникшее на дружинном подворье, Что там еще? Люди суетились вокруг человека в монашеском одеянии с огромным, откинутым назад капюшоном. Никак, гость пожаловал? Хм, и не православный монах — католик. Это не то, чтоб очень удивительно. Это, в общем-то, нормально для новгородских земель: вольная торговая республика издавна не притесняет иноверцев, но все же сейчас такие времена… Да и рейд Александра, распугавший всех латинян… А этот святой отец, видать, издалека пришел. Эвона как заляпался — по самую тонзуру.
Черная грязная ряса пилигрима не радовала глаз. И черные грязные проплешины, размытые дождем в усохшей к осени траве на дружинном подворье — тоже. Ранняя осень в этом году будет. Осень… Надо же, осень Скоро совсем… До чего быстро время летит — никаких цайт-прыжков не надо!
Больше двух лет уж прошло после Ледового побоища. После разгрома ливонцев и эсэсовской цайткоманды. И после смерти несостоявшегося любовничка Аделаиды — штандартенфюрера Фридриха фон Берберга.
Бурцев оглянулся на супругу. Та стояла на прежнем месте, потупив взор. Теребила платье. Молчала в покорном ожидании мужниных слов. Да уж, домострой отдыхает… От прежней взбалмошности княжны не осталось и следа. И было в этом что-то… Что-то подозрительно неправильное было.
Это уж не первый их разговор. И — судя по упорному молчанию Аделаиды — далеко не последний. Да, чего-чего, а упрямости, у полячки не отнять. Но и упертость ее сейчас — особая, непривычная. Тихая какая-то, податливая, не противящаяся, а обволакивающая, если нажать. А оттого и вовсе непреодолимая.
Она молчала. И Бурцев чувствовал — тут не каприз, не мимолетная прихоть. Агделайда Краковская пережила прерванный цайтпрыжок в башне перехода Взгужевежи, и все ее детские капризы канули в Лету. Малопольская княжна после «просветления» стала серьезней, вдумчивей, мудрее, что ли. Но улыбаться-то не разучилась! Отнюдь! Веселилась всегда. До сих пор. До недавних пор. А сейчас… Нет, не башня ариев повинна в беззвучных ночных рыданиях дочери Лешко Белого. Что-то другое грызло изнутри и вытягивало радость жизни из Аделаидки.
Аделаида всхлипнула. Бурцев с ожесточением потер лоб. Ну, что? Что не так?! Раньше этой отрешенности, и тоски этой он за женой не замечал. Потом заметил. Но не придал значения. Потом придал. Но не заговорил. А когда заговорил — не добился ни-че-го. Ничегошеньки! Аделаида молчала. И, как водится, от недосказанности и неясности тревожные мысли лишь сильнее донимали Бурцева. Особенно по утрам, когда он видел заплаканные глаза супруги. В чем дело? Ностальгия по родной Польше? Болезнь какая? Или, может, снова кто в сердце княжны запал и смотреть она уже не может на законного супруга?
Аделаида молчала…
— Послушай, я хочу знать, что происходит. — Он говорил спокойно и твердо, расхаживая по скрипучим, выскобленным до блеска половицам. — Я ведь все равно докопаюсь, рано или поздно.
Аделаида подняла испуганные глаза. На миг. И опустила снова.
— Прости, Вацлав. Боюсь, бросишь меня, коли правду узнаешь…
— Я? Брошу? Да что ты несешь?!
— А узнаешь ты скоро. Как призадумаешься крепко, так все сам и поймешь. И не видать нам более былого счастья.
Бурцев остановился перед женой:
— Значит, так, Аделаида. Не знаю уж, что ты там себе вбила в свою прелестную головку, но какая бы беда ни приключилась…
— Ох, не зарекайся, милый, не надо. И не сердись. Пожалуйста…
В сенях громыхнули дверью. Послышались быстрые шаги. Туды ж растуды ж! Никого и никогда здесь не научишь стучать, прежде чем войти!
А в горницу, громыхая железом, уже вваливался Освальд Добжиньский. Дверь за собой шляхтич не прикрыл. Стало свежо, потянуло сквознячком.
Бывший польский рыцарь-разбойник, а ныне знатный дружинник князя Александра, скалился во весь рот. Высокий, длинноусый, краснощекий он, казалось, наполнил собой и запахом ранней осени всю просторную избу.
— Тю! Агделайда, да ты никак плачешь? Обижает тебя твой Вацлав? Ты, ежели что, мне сразу говори — я его на поединок вызову.
— Чего надо? — оборвал неуместное паясничанье Бурцев.
— Мне — ничего, — отозвался тот. — А вот к супружнице твоей гость желанный явился. Так что возрадуйся, княжна и утри слезки-то!
— Гость? — малопольская княжна в изумлении воззрились на пана Освальда.
Бурцев нахмурился. Здрасьте-пожалуйста! Только гостей им сейчас не хватало! Не ждем, вроде, никого.
— Кто таков? Что за гость? Откуда?
— Монах странствующий. Ажно из самых святых земель идет. К тебе, Агделайдушка, просится.
В заплаканных глазах Аделаиды промелькнул интерес. А что, может, и вовремя незваный гость пожаловал — глядишь, и отвлечет княжну от неведомых тягостных дум…
— И чем же я могу помочь святому отцу? — спросила она.
— Весточку он тебе принес, Агделайда.
— Весточку? — Полячка смахнула слезу. — От кого?
— От братца твоего! От Болеслава…
— От Болеслава?! Не может быть!
Аделаида вмиг просветлела лицом. Захлопала в ладошки. Радовалась сейчас княжна ну совсем как прежде!
— Не может? — Освальд лукаво подмигнул. — А вот глянь-ка сюда. Это монах тебе просил передать.
