Канал, и прилегающие к нему улочки опустели на счет «пять». А пистолетная обойма? Бурцев осмотрел оружие. На коротком затворе, в его задней части, имелась типичная «Вальтеровская» фишка — указатель наличия патрона в патроннике. Патрон наличествовал. Ну конечно. Семь штук израсходовано, а емкость магазина — восемь патронов. Один остался.
«Прямо, как по заказу, — подумалось Бурцеву. — Последняя пуля — себе».
Первым делом Джеймс примерил сапоги кондотьера. Сапоги оказались немного великоваты, но в остальном… Новая, добротная и крепкая обувь на толстой надежной подошве. Изношенные ярловы сапожки Гаврилы смотрелись рядом с ней совсем уж убого.
Затем брави срезал с пояса «эллина» пухлый кошель. А закончил мародерство, сняв с шеи мертвеца золотой перстень на цепочке. Дорогая и увесистая штучка: такой печаткой заехать по морде — мало не покажется.
Бурцев попросил посмотреть колечко. На золотой поверхности он различил гравюрку изумительной работы — крылатый лев в мельчайших деталях. Даже перья прорисованы с невероятной четкостью.
— Это и есть тот самый хм… «похищенный» перстень дожа, — проронил Джеймс. — Теперь на обручение синьору Типоло потребуется другой. Впрочем, я думаю, замена уже готова.
— Обручение? У синьора Типоло есть невеста? — рассеянно осведомился Бурцев.
— О, нет, дож слишком стар для этого. Я говорю о сенсо — обряде обручения с морем. Он должен состояться завтра.
— Обручение с морем? — Удивился Бурцев. — Это еще что за извращение?
— Местная традиция, — хмыкнул Джеймс. — Глупая, но венецианцы чтут ее свято. Каждый год дож Венеции выплывает в лагуну на парадной галере «Буцентавр» и опускает в воду свой золотой перстень, провозглашая от имени Венецианской республики что-то вроде: «О море, обручаюсь с тобой в знак неизменного и вечного владычества над тобой»[36]. Но хватит об этом. Нам нужно думать не о завтрашнем празднике, а о том, как уцелеть сегодня.
— Немцы? — Бурцев настороженно огляделся.
— Без своих летящих гондол немцы доберутся сюда не скоро. Они ведь еще не стали полновластными хозяевами этого города. А вот люди дожа…
Бурцев еще раз посмотрел вокруг. Окна и двери домов — закрыты. Вокруг — ни души. Напуганные стрельбой улочки замерли в тревожном ожидании. Только его дружинники бродили среди трупов — ребята подбирали венецианское оружие, да Ядвига хлопотала возле Збыслава. Здоровяк-литвин уже пришел в себя. Ощупывает шишку на затылке, что-то зло и невнятно цедит сквозь зубы. Ничего, жить будет. Такую черепушку рукоятью палаша не проломить.
— А что люди дожа, Джеймс? Кондотьер — вон он лежит, его молодчики разбежалась.
— Они вернутся… — заверил одноглазый убийца — С новым предводителем вернутся и довольно скоро.
— Думаешь? — Бурцев глянул в лицо, перетянутое мокрой черной повязкой.
— Уверен.
Кажется, брави знал, о чем говорит. Он вообще много чего знал, этот наемник. Только не особенно спешил делиться своими познаниями. До сих пор Бурцев вынужден был мириться с таким положением дел. Но теперь… нет, теперь этот номер не пройдет.
— Джеймс, а, похоже, тебя сегодня кинули по-крупному.
— Что? Кинули?
— Предали, говорю, тебя синьор Типоло и его гвардейцы. Отныне ты в одной гондоле с нами. Это во-первых. Во-вторых, ты мой должник. Если бы я не предупредил тебя, в твоей спине было бы сейчас две дыры. Каждая — размером с копейный наконечник.
— К чему ты клонишь? — Джезмонд Одноглазый прищурился.
— Я хочу знать то, что известно тебе. Пришла пора объясниться до конца, Джеймс.
Брави медлил с ответом недолго. Но заминка все же была очевидна.
— Ладно, давай объяснимся. Только быстро. Что именно тебя интересует?
— Почему люди дожа прибыли сюда с веревками? Почему начали вязать нас, даже не попытавшись договориться? Ты утверждал, будто мы нужны синьору Типоло, как союзники. Но до сих пор я считал, что союзников встречают иначе. Или в Венеции так принято?
— Сознаюсь, я гм-м… несколько исказил факты. Чтобы не нервировать тебя и твоих друзей раньше времени. Дож, действительно, весьма заинтересован в союзе с любыми силами, которые представляют опасность для ордена Святой Марии и особенно — для Хранителей Гроба…
— Но?
— Но прежде чем вступить в контакт, синьор Типоло намерен досконально изучить потенциального союзника. Дож — разумный политик, он не любит неожиданностей и неопределенности. С отцом Бенедиктом и Хранителями Гроба синьор Типоло уже обжегся. Больше не желает.
— Ну и изучал бы себе на здоровье! Зачем вязать-то сразу?! Что, нельзя было просто побеседовать? Сели бы, выпили по бокальчику венецианского винца, как цивилизованные люди. Пообщались бы по душам. Задал бы твой синьор Типоло свои вопросы, мы бы ответили…
— И вы бы сказали всю правду? Не будь наивным. Пленники под пытками расскажут больше, чем поведают по доброй воле гости и послы. А уж развязывать языки палачи синьора Типоло умеют не хуже пыточных мастеров отца Бенедикта.
— А вот один наш общий знакомый, — Бурцев указал взглядом на труп кондотьера, — говорил, будто дож больше не является полновластным хозяином своих тюрем.
