Шум раздался спереди. Стук тех самых высоких башмаков-колодок. И бряцанье железа. И тихая настороженная речь. И почти сразу — шаги сзади… Два отряда двигались навстречу друг другу. Два немаленьких отряда. Джеймс был прав: гвардейцы дожа все-таки вернулись. Гвардейцы начинали прочесывать улицы.
Бурцев и Гаврила переглянулись. Бежать? Поздно! Да и некуда им бежать. Справа — глухая каменная стена. Высокая — не перелезть. Слева — нависший над каналом особняк — тот самый, под балконом которого распевал серенады влюбленный лютнист. Двухэтажный домишко принадлежал какому-нибудь местному богатею. Большой, просторный — есть, наверное, где укрыться. Да только не про их честь то укрытие. Тяжелые двери с вычурной резьбой, маленьким смотровым окошком и барельефом, изображающим над притолокой крылатого льва — заперты. На узких — головы не просунуть — окнах-бойницах нижнего этажа — массивные ставни.
А шаги и голоса все ближе. Венецианская стража вот-вот вывернет из-за угла. А то и с двух сторон сразу. Не сговариваясь, они стали спина к спине. Гаврила перехватил поудобнее короткое трофейное копье. Бурцев вынул из ножен палаш-чиавону. Левой рукой нащупал за пазухой рукоять «Вальтера». В «железном пальце» оставался последний «шум смерти» Шумок. Заключительный аккорд…
Скрипнуло. Негромко, но очень уж неожиданно — над самым ухом. Два бойца, приготовившихся уже подороже продавать свои жизни, отскочили в сторону. И воззрились в удивлении на приоткрытую дверь особняка. Изящная женская ручка призывно махала из узкой щели.
— Синьорэ! Куа прэго![43]
Размышлять было некогда. Раз дверь открывается, значит, это кому-нибудь нужно. И вряд ли в данный момент нужно больше, чем им самим. Бурцев впихнул Гаврилу в полумрак чужого дома первым. Следом ввалился сам. Закрыл дверь. Задвинул здоровенный засов. Прислонился спиной к тяжелой створке.
Их спасительница стояла напротив. Невысокая чернявая смуглокожая женщина. Молодая — ненамного старше Аделаидки. В руках — подсвечник. Зажженная свеча — толстая и оплывшая — давала достаточно света. Хозяйка рассматривала гостей. Гости глазели на хозяйку. Да, было на что. Блестящие карие глазки — обворожительные, но чуть припухшие и покрасневшие будто бы от слез. Нос горбинкой. Пышные, будто вымытые модным шампунем из телерекламы, волосы. Высокая объемистая грудь, выпирающая из застенков тесного платья.
Округлые плечи и длинная шея были прикрыты платочком. На платке — очень милая вышивка: золотой крылатый лев, напоминавший рисунок с печати дожа. Тонкие ухоженные руки с длинными пальцами… Один из пальчиков прижат к губам. Безмолвный жест, понятный на всех языках мира: молчать!
Они и молчали. С минуту, наверное, провели в полной тишине, прислушиваясь, как за дверью стихают шаги. Стихли…
— Красивая, — нарушил молчание хриплый шепот Гаврилы.
Даже в темноте было видно, как горят глаза новгородца. Бурцев возражать сотнику не стал. Да, красивая — чего уж тут.
Темноокая красавица тоже что-то прошептала. Бурцев развел руками — не понимаю, мол, улыбнулся виноватой улыбкой. Венецианка знаком велела следовать на ней. Пошла впереди, освещая путь трепещущим пламенем свечи.
Их вели по первому этажу, забитому неразличимым в потемках хламом. Потом по узкой скрипучей лестнице — на второй. Поднялись… Несколько шагов прямо по коридору. Поворот направо. Остановились перед небольшой дверью. Незнакомка открыла.
Спальня…
Хозяйка указала на ложе. Кровать была добротной, широкой — троих выдержит. Да хоть четверых! Резные львы на спинках выжидающе смотрели на вошедших. Небольшое зеркало в массивной золотой оправе отразило побледневшие лица гостей.
То есть как это? Вот так вот сразу? И с двумя одновременно?! Гаврила озадаченнокрякнул. Отступил обратно к двери.
— Чего это она, Василий? — в голосе неустрашимого новгородского богатыря послышался испуг. — У нас, на Руси, так не принято…
Бурцев тоже недоуменно воззрился на развратную венецианку.
— Э-э-э… Синьора. Синьорина… Мы это… Руссо туристо… Облико морале…
Ну, как ей еще объяснить?! Итальянцев в роду Бурцева, похоже, не имелось: спасительная генетическая память на этот раз молчала. «Итальяно» он по-прежнему не понимал.
— О! Руссо! — удивилась брюнетка с крылатым львом на плечах. — Руссишь?
— Я! Руссишь! — обрадовался Бурцев. — Шпрехен зи дойч?
— Я! Я! — закивала итальянка.
— Дас ист гуд! — выдохнул Бурцев с облегчением. — Дас ист зер гуд!
Кажется, они, все же, нашли с этой дамочкой общий язык. Бурцев заговорил по-немецки, тщательно подбирая слова и стараясь не обидеть ненароком венецианку:
— Мы вам очень признательны за спасение, синьора. Но ваше предложение… Видите ли, у меня есть жена, а мой друг…
Женщина удивлено пожала плечиком:
— У меня тоже есть муж, — но какое это имеет значение.
— А? — не понял Бурцев. — Э?
— Или, может, вы подумали, что я… что вы… что мы…
Они с Гаврилой переглянулись. Ну, да, вообще-то они подумали…
Слабая улыбка скользнула по устам венецианки.
