И вот, чтобы отрубить все мысли, связанные с представлением, и позволить отдохнуть голове, Голикову и понадобились эти пять минут. Аркадий Петрович с досадой подумал, что нет дивана, на котором можно было растянуться и расслабиться. Он сел в свое полужесткое кресло с подлокотниками, прикрыл глаза и постарался три минуты ни о чем не думать.
...А вскоре он уже мчался впереди своего отряда. Рядом с ним, не отставая, скакал Ткаченко. Пять минут уединения, которые позволил себе Голиков, не дали отдыха. Наоборот, спало напряжение, связанное с подготовкой к празднику, и навалилась усталость. Коля Ткаченко это подметил, когда командир тяжеловесно и неловко взгромоздился на седло, и решил, что будет, по возможности, с ним рядом.
— Ничего, — виновато улыбнулся Голиков, — ветерком обдует. И поужинать я успел.
Пока что все шло по плану, если не считать, что они на полтора часа позже выехали из Форпоста. А дальнейшее в значительной мере зависело от Соловьева — от его осведомленности и от того, как быстро разберутся в ситуации присланные на представление люди Астанаева.
Думая о них, Голиков с Никитиным рассчитывали вот на что. Если агенты Астанаева спохватятся, что отряд красных ушел из Форпоста, послать сообщение голубиной почтой они не сумеют: голуби ночью не летают. Значит, гонцу предстоит обогнать отряд. Путей, конечно, много, но короткая дорога одна. И главная задача состояла в том, чтобы гонца перехватить. Но как в бескрайней степи, в темноте это сделать?..
От этих беспокойных рассуждений Голиков перешел к мыслям о том, что их ожидает на горе. Он не хотел растравлять себе душу воспоминаниями о Насте, продолжая считать себя виновным в ее гибели. Но теперь он отвечал за бойцов, которых вел. И в нем нарастала тревога: что же все-таки знает о предстоящем штурме Соловьев?
Трудность борьбы с «императором тайги» состояла еще и в том, что многие элементарные правила войны тут, в Хакасии, становились неприемлемыми. Так, Голикову пришлось отказаться от тщательной разведки местности из опасения, что неосторожность кого-либо из бойцов даст Соловьеву понять, что его новая база тоже раскрыта. И Пашкиным разведчикам пришлось довольствоваться самым поверхностным обзором горы.
«Белый горно-партизанский отряд» состоял по преимуществу из местных жителей. Присутствие чужого человека,
— Товарищ командир, — почти касаясь стременем сапога Голикова, прошептал Ткаченко, — кто-то скачет вдогонку.
— Тебе кажется, — ответил Голиков. И тут же скомандовал: — Отряд, стой!
Кавалеристы замерли. Одинокий всадник этого не ожидал. Стало слышно, как в нескольких сотнях метров позади отряда, сбоку от дороги, кто-то резко придержал копя. Значит, у всадника были основания желать остаться незамеченным.
— Паша, возьми четверых разведчиков — и на перехват!
Пятеро кавалеристов подались резко вправо, а Голиков понесся дальше, но душа его была неспокойна. Что, если Никитин упустит лазутчика? Тогда придется сразу отменить операцию. А пока нужно было двигаться дальше, но не во весь опор.
...Никитин нагнал отряд через час, когда Аркадий Петрович уже считал, что человек Астанаева перехитрил его разведчиков: либо ушел от них, либо бросил коня, а сам затаился в степи. Никитин подъехал к Голикову, ведя за собой низкорослую мохнатую лошаденку. На ней, опутанный волосяным арканом — тем самым, знакомым Голикову, — сидел мужик лет сорока в рубахе навыпуск. Лицо у него было скуластое, глаза по-местному раскосые, а борода светлая, густая. Отец его, вероятно, был русский.
— Чуть не сбежал, — сказал Никитин, подтягивая повод лошаденки, чтобы Аркадий Петрович мог поговорить с пленным.
А у Голикова не было даже минуты, чтобы остановиться. Допрашивать он мог только на ходу.
— Паша, развяжи его.
— А если удерет? — спросил Никитин, но распоряжение выполнил.
— Как зовут? — спросил Голиков.
— Мирген... Абдорин.
— Ты куда скакал?
Абдорин молчал.
— Ты не молчи! — зло бросил Никитин. — Нянчиться с тобой некогда. Скажешь правду — будешь жить.
Абдорин вдруг начал давиться, будто проглотил кость.
— Да говори ты! — рассердился Никитин.
— Я ехал в Чебаки.
— Зачем?
— Сказать Хаиру Ямандыкову, что ты с отрядом уехал из Форпоста. — Говорил пленный чисто, без акцента.
— Что за Хаир?
— Человек Астанайки.
Дорога сузилась. Втроем в один ряд ехать по ней было нельзя. Голиков проскакал вперед, Абдорин с Никитиным — следом.
— Зачем тебя послали в Форпост? — спросил Аркадий Петрович, когда они снова поравнялись.
— Астанайка не понимает, для чего ты устраиваешь праздник. Ведь у тебя горе.
Голиков дернулся в седле, будто его полоснули кнутом. У него действительно горе. У него и у Пашки. И оно было хладнокровно учтено теми, кто Настю убил.
«Значит, я их не обманул, — с горечью подумал Голиков, — но озадачил. В таком случае на Зубе они меня не ждут».
— Настю ты выследил? — резко спросил Голиков. — Только не вздумай врать.
Абдорин снова начал от страха давиться.
