Под театр выбрали ровный участок справа от села, если стоять спиной к Казачьему холму. В оставшиеся сутки пришлось спешно вкапывать столбы, сколачивать помост, натягивать палатки, в которых должны были переодеваться, гримироваться и ждать своего выхода исполнители. Нужно сказать, что в сооружение сцены с великой охотой включились несколько десятков гостей. Они копали, пилили, тесали, вбивали крюки. Руководил работой гостей Митька.
Он внимательно за всем наблюдал, подсказывал, поправлял, кого-то вежливо отстранял и начинал делать сам. Работа двигалась так споро, что Голиков подумывал уже, не сколотить ли заодно и скамейки, по Митька, который, живя при штабе, выучился говорить по-русски, заявил:
— Ни нада. Каждый сиди своя шкура.
Поскольку представление должно было состояться под открытым небом, понадобилось изготовить еще два десятка светильников. Из Ужура вместе с подкреплением прислали бочонок керосина.
Одним словом, от забот пухла голова, а между тем репетиции, костюмы, помост, светильники, размещение гостей были для Голикова и Никитина не самым главным делом. Штурм они продолжали готовить своим чередом.
От верных людей командиры уже знали: среди публики имеются люди из леса. С них не спускали глаз, но не трогали. Астанаев, наверное, сильно бы удивился, если бы ему сказали, что представление будет дано в первую очередь для его шпионов. Соловьев и Астанаев должны были поверить, что все помыслы Голикова заняты подготовкой к празднику и что гибель Насти событие хотя и печальное, но оно никак не повлияло на жизнь батальона.
В половине третьего ночи Голиков с Никитиным явились домой и разошлись по своим комнатам, чтобы подняться в пять, но, как и в предыдущие ночи, Аркадий Петрович не смог заснуть. Стоило закрыть глаза, он видел Настю. Его точная зрительная память воссоздавала до мельчайших подробностей тот миг, когда он впервые заметил ее в окне; он вспоминал встречи с ней у Анфисы и в особенности последний разговор. В тот вечер надо было сказать: «Останься!» — и она бы осталась. Нужно было произнести одно только слово, но он его не произнес.
Измучавшись без сна, Голиков подумал: «Будь жива Настя, она бы дала какой-нибудь сонной травы. — И зло себе же ответил: — Будь жива Настя, ты бы отлично спал без всякого зелья».
В пять он поднялся еще более утомленный. Оставалось надеяться, что запаса его сил достанет еще на одни трудные сутки.
К семи вечера перед помостом, от которого пахло свежеоструганным деревом и смолой, собралось более полутора тысяч человек. Они плотными рядами сидели на земле, подстелив одеяла, кошмы, шкуры. И еще не менее пятисот пребывало в юртах: женщины, которые не решились оставить малолетних детей, опьяневшие от дневных возлияний мужчины и глубокие старцы.
Зрители окружили сцену. За возможность сидеть ближе многие готовы были смотреть представление сбоку или даже со стороны отсутствующих кулис.
Наконец двое участников представления — Фамусов и Главный Буржуй из «живой газеты» — вышли с пучками лучинок и зажгли светильники. Совершенно пустая сцена внезапно сделалась уютной и загадочно-манящей. Зрители начали проявлять нетерпение. Голиков зашел сначала в одну, потом в другую палатку за сценой. Исполнители в костюмах и гриме были готовы к выходу в громадный зрительный зал без стен и потолка. Аркадию Петровичу передалось волнение участников.
— Хор, на сцену! — велел он.
Пятьдесят бравых кавалеристов — без шашек и карабинов — поднялись на помост. Следом к самым плошкам вышел Голиков. Первые ряды сразу примолкли, но остальная публика, увлеченная разговорами, возбужденная едой, вином и многолюдьем, замолкать не собиралась.
Павел стукнул скалкой в большой медный таз, взятый у Аграфены. Низкие, упругие звуки поплыли над полем. И публика притихла.
— Дорогие наши гости!.. Мы открываем сегодня молодежный театр...
Голиков был в новом френче, новых сапогах, даже портупея на нем была новая. И в публике сразу обратили внимание, что командир вышел без оружия. Аркадий Петрович хотел по такому случаю быть в цивильном платье, но у него не было иной одежды, кроме форменной.
— ...А теперь перед вами пройдут все участники представления, — закончил Аркадий Петрович.
Гармонист заиграл марш. Началось нечто вроде циркового парада-алле, предложенного Пашкой. Прошел по краю помоста, раскланиваясь, Ваня Кожуховский, одетый для «живой газеты» Колчаком (морская форма ему очень шла); Петя Трубин был в черном отцовском пиджаке, заменявшем фрак, но зато в настоящем шелковом цилиндре и с настоящей тростью с желтым костяным набалдашником: Петя исполнял роль Главного вселенского Буржуя. Под звуки менуэта, под радостный смех и восторженные выкрики проплыли по сцене Фамусов, Лизанька, Молчалин и очень красивая Софья.
